Do not remove this string - important Do not remove this string - important Do not remove this string - important

 


 


Михаил Баженов

Небесные весы Мизан


И вот сотворил Господь Всевышний смерть
и сокрыл её от всех своих остальных творений за тысячью покрывал,
и была эта смерть больше небес и земли,
и связал её Всевышний семидесятью тысячами цепей,
длина каждой из которых – тысяча лет пути.

Предание от Мухаммеда


 12 декабря 1991 года
 Бывший пионерский лагерь у селения Сержень-Юрт, Чечня

 – ...И помни: момент, когда тебе надо будет сделать своё дело, может придти через годы. Но ты каждую секунду должен быть готов выполнить священный долг и ждать всё это время так, как будто от тебя и только от тебя зависит судьба твоего народа. Нас так мало, что никто не имеет права быть слабым!
 Джохар Дудаев воспалённым взором заглянул в глаза Руслана и порывисто обнял его, уколов щёку жёстким седеющим усом. – Я верю в тебя! В нас течёт одна кровь.
 Президент стремительно вышел. За ним, зачем-то ещё раз свирепо обшарив Руслана ненавидящими взглядами, последовали увешанные разнокалиберным оружием телохранители.
 Он в очередной раз ощутил себя статистом, случайно оказавшимся на съёмках какого-то дилетантского фильма про войну: парадно-полевая форма президента Республики Ичкерия [1] напомнила ему не то мундиры эсэсовцев дивизии «Мёртвая голова» из киноэпопеи «Освобождение», не то наряды азиатских эмиров с почтовых марок старинных колоний.
 «Так получается, я буду чеченским Штирлицем в тылу врага. Вот только разницу между врагами и своими мне предстоит определять самому», – мелькнуло в несвязных мыслях Руслана, но тут сзади как всегда неслышно приблизился Абу-Бакр и крепко взял его за локоть: – Пойдём, брат. Теперь тебе предстоит дать священную клятву.
 – ...Во имя Аллаха милостивого и милосердного! – вслух читал Руслан написанные кем-то на бумажке слова, искоса поглядывая на стоящих рядом. Под вязаными масками никого узнать он так и не смог.
 Всё, что водоворотом переменило его жизнь, произошло слишком уж стремительно. Ещё какой-то месяц назад, томясь на лекции по топографической анатомии, он писал записки друзьям, договариваясь, куда пойти после института – пить пиво в ресторане «Дарьял» на проспект Революции (днём там было дешевле) или пригласить девчонок, с которыми они познакомились в минувшее воскресенье у набережной Сунжи, на новый французский фильм в кинотеатре Челюскинцев...
 Но вот он вдруг стоит среди пахнущих крепким пoтом бородатых джигитов в камуфляже и с серьёзным видом, запинаясь читает слова, что ещё вчера показались бы ему взятыми из какой-нибудь исторической книжки, которых было так много в отцовской библиотеке:
 – ... Я – раб Аллаха, становясь воином Аллаха...


 В тот, навсегда изменивший судьбу Руслана 1991 год, Чечня кипела уже не на шутку.
 От искр горбачёвской гласности веками тлеющий Кавказ полыхнул вырвавшимися наружу языками огня, и в воздухе всё ощутимее чувствовался грозный запах большого пожара.
 Вокруг сначала исподволь, полушёпотом, но затем всё чаще и громче зазвенело горским клинком слово «независимость», а потом вдруг словно заклинание стало на все лады повторяться имя однофамильца Руслана – генерала Дудаева, слыша которое он первое время вздрагивал, словно неожиданно вызванный к доске школьник. Даже отец – в общем-то далёкий от политики человек, хотя и давний поклонник Авторханова [2] – восторженно рассуждал о мятежном генерале как о новом чеченском мессии.
 Идею «независимости» Руслан до конца уяснить так и не мог. Независимости от кого? И главное – зачем? Он и так чувствовал себя вполне независимым.
 Ему, только что поступившему на первый курс Грозненского меда, верилось, что эти смутные события обойдут его стороной. Будущее, привлекательно мерцающее впереди, представлялось ясным и прямым, словно линия, прорезанная решительным скальпелем. Жизненный путь отца – известнейшего в республике хирурга Бекмурата Дудаева – с детства казался ему непререкаемым эталоном.

 Новость о перевороте в Москве 19 августа Руслан воспринял с тайным внутренним облегчением, полагая, что теперь-то уж всё точно вернётся обратно к прежним, уютным временам. Однако на его удивление, люди вокруг были уже совсем не те. Многие даже из числа его знакомых без раздумий ринулись защищать ельцинский Белый Дом, цепляясь за подножки забитых поездов, безо всякого расписания отправляющихся в Москву. Насчёт Ельцина никто особенно не обольщался, но победа ГКЧП означала бы для чеченцев, что им не видать независимости ещё многие годы.
 Площадь Свободы в центре Грозного заполнилась народом. Кругом строили баррикады и тут же записывали добровольцев в «национальную гвардию». Руслан ходил по ставшими вмиг неузнаваемыми улицам своего города, расцветшего диковинными зелёно-красно-белыми флагами, и с изумлением наблюдал, как на площадях азартно пляшут лезгинку, как под улюлюкание выталкивают из здания Совмина членов парламента, вовремя не осудившего путчистов, с каким устрашающе остервенелым восторгом толпа на площади Минутка скандирует имя выступающего перед ними Дудаева, сделавшегося теперь фактическим правителем Чечни, заглушая его речь выкриками: «Свобода или смерть!»
 Стихия народного ликования подхватила даже обычно невозмутимого отца, в восторге выбегавшего на улицу и палившего в воздух из старинной охотничьей берданки, приветствуя приход нового лидера. В порыве экзальтации отец даже попытался было найти с генералом родственные связи, однако стремительно охладел к нему сразу после введения запрета на практику мужчин-гинекологов и других шариатских строгостей в медицине.
 – А я-то полагал, будто мы уже переросли это мракобесие! – со свойственным ему сарказмом сетовал отец. – Ну зачем, зачем нужно поворачивать цивилизацию вспять? Ислам – самая юная и прогрессивная из всех больших религий, и непростительно глупо превращать её в окостеневшую догму. Неужели мы ничему не смогли научиться на исторических заблуждениях христиан и иудеев?

 Всеобщая мобилизация мужчин от 15 до 55 лет была объявлена в конце октября сразу после официального избрания Дудаева президентом, но Руслан поначалу надеялся было, что студентам от призыва удастся отвертеться как в прежние советские времена.
 Однако события неумолимо развивались по своей безжалостной логике. Разгневанный самоуправством чеченцев Ельцин, немедленно ввёл на территории строптивой республики чрезвычайное положение, на что Дудаев ответил провозглашением независимости Чечни, заявив о её выходе из состава Российской Федерации. Конфликт встал на необратимые рельсы.

 Восьмого ноября, по никому не понятной инерции всё ещё остававшимся праздничным выходным днём, к ним прямо домой завалилось несколько человек в форме дудаевской Национальной гвардии. Семье было торжественно объявлено о зачислении Руслана в элитное спецподразделение армии Ичкерии.
 С матерью, испуганно глядевшей на него застывшим взглядом, ему даже не дали толком проститься. Сестрам вообще не позволили выйти из их комнаты. Разрешили лишь несколько минут поговорить с отцом.
 Как всегда суровый отец держался прямо и с достоинством, но было видно, что ему нелегко подбирать для единственного сына прощальные слова.
 – Нам будет тяжело без тебя, но так, видимо, нужно. Помни чему я тебя всегда учил, не опозорь свою семью. Сделай всё, что от тебя потребуется для своего народа.
 Он помолчал, потом с неожиданной теплотой обнял его, взъерошив русые волосы, решительно махнул рукой и быстро прошёл к себе в кабинет.

 Спустя несколько минут Руслан трясся в равномерно покрытом серой грязью УАЗике, вслушиваясь в громогласные рассуждения гвардейцев о войне, и спазматическими толчками осознавая, что его привычный мир навсегда остаётся на исчезающих в заляпанном окне машины любимых улицах Грозного.
 – О чём загрустил, брат? Жизнь у нас теперь весёлая начинается! На, закури, – радостно толкнул его в бок молодой золотозубый джигит в мохнатой папахе, типичный «гурон» [3] с зажатым между колен АКМ-ом, и хотя Руслан в жизни курил всего несколько раз, он, вздохнув, неловкими пальцами выскреб сигарету из прыгающей перед ним красно-белой пачки «Мальборо».
 Когда жёлтый свет фар заплясал на полосатом шлагбауме, ему в руки сунули пропахшую табаком вязаную маску: – Надевай. Курсантам снимать на территории лагеря строго запрещается. Рассказывать друг другу о себе тоже. Твоё имя в лагере – Ибрагим.


 В этом пионерском лагере на левом берегу Хулхулау, с ретроспективно издевательским названием «Смена», Руслан ещё школьником бывал три или четыре раза, однако сейчас почти ничего не напоминало здесь о благостных советских временах.
 Лагерь больше походил на огромную партизанскую базу – под чинарами стояли пятнистые джипы и БТРы с расчехлёнными пулемётами, между растянутыми маскировочными сетками дымились полевые кухни, по асфальтированным тропинкам по-хозяйски расхаживали вооружённые бородатые люди в папахах и чеченских тюбетейках – кто в камуфляже, а кто в джинсах. Временами слышалась гортанная арабская речь.
 «Откуда это всё взялось? – недоумевал Руслан. Ещё вчера за вполголоса произнесённое слово «независимость» можно было угодить в тюрьму, а сегодня у Чечни уже есть своя собственная армия!»
 Кругом, заглушая все остальные слова, всё громче звучало слово «война». О войне все говорили как о чём-то неизбежном и само-собой разумеющемся.
 – Время пришло! – возбуждённо повторяли командиры. – И человек, которого ждали чеченцы, тоже пришёл. Но Россия нас просто так не отпустит – за свободу придётся заплатить кровью. Только война даёт отпор войне!
 Руслан до конца не мог поверить в возможность войны. Казалось, что несмотря на воинственный настрой, разум в конце-концов возобладает, и всё станет на свои места. Да и как может огромная Россия напасть на свой собственный маленький народ? Он почему-то был уверен, что скоро эти военные игры закончатся, и все, утихомирившись, разойдутся по домам.

 Впрочем, скоро ему стало не до размышлений. С первого же дня за новобранцев взялись жёстко и серьёзно. Ещё до восхода солнца их без суеты и шума поднимали с лежанок, и после краткой молитвы они бесконечно долго бежали, спотыкаясь, по горным тропинкам, обвешанные тяжеленными сумками с погромыхивающими камнями.
 После завтрака начиналась огневая подготовка, прерываемая лишь для совершения полуденного намаза. От трескучей пальбы со всех сторон звон в ушах скоро переставал быть слышимым и будто ватой плотно окутывал голову. Они стреляли из автоматов и пистолетов, лёжа, стоя, на бегу, в падении, с разных рук, целясь и навскидку, и очень скоро первой реакцией Руслана на неожиданный шум или движение стало моментальное вскидывание ствола.
 Учили их управляться со снайперскими винтовками, противотанковыми гранатомётами и даже с зенитными установками, разъясняли тактические секреты ведения боя в условиях горной местности и в городе.
 По окончании обеда следовала ещё одна молитва и «партполитработа» – так Руслан обозвал про себя религиозные занятия. На этих уроках его главной задачей было не заснуть во время распевного чтения Корана.
 – ...И никак не считайте тех, которые убиты по пути к Аллаху, мёртвыми... – слышал Руслан сквозь дрёму доносившийся речитатив муллы, умудряясь сохранять вертикальное положение только благодаря мерному раскачиванию в такт со всеми сидящими. – Нет, они живые. Они у Господа своего получают удел, радуясь тому, что даровал им Аллах из Своей милости...
 Руслан, хотя и считал себя мусульманином, однако в глубине души всё-таки не был по-настоящему верующим человеком. В семье его воспитывали в духе уважения к духовным людям и народным традициям, но в этом не было бездумного религиозного поклонения. Он привык с малых лет относиться к религии скорее как к таинственной детской сказке, окутанной ароматным дымком древности, нежели к обязательным для выполнения нормам поведения и морали, имеющим отношение к нему лично.
 Поэтому теперь Руслана иногда даже смешили нелепые или неуклюжие доводы, призванные подтвердить существование Аллаха или неоспоримую истинность Ислама. К счастью, под вязаной маской никто не мог видеть ироничного выражения его лица.
 – ...Разве не видите вы птиц, покорных в воздухе небесном – их поддерживает в небе только сам Аллах. Поистине, в этом – знамение для людей верующих!
 Однажды он всё-же не выдержал и спросил имама, стараясь чтобы вопрос прозвучал как можно более почтительно:
 – Скажите, учитель, а почему из этого следует, что истинен именно Аллах? Ведь каждый, кто верит в другого Бога, может привести те же самые аргументы.
 Старец сначала опешил от дерзости вопроса, потом задумчиво пожевал губами, и припомнив что-то, торжествующе поднял трясущийся палец:
 – Технарям, любителям научных фактов могу предложить аргумент Аллаха на теле человека, который у всех мужчин перед глазами их. Каждый мужчина ежедневно видит, что изливаемая им моча выходит из мочевого канала закрученная по резьбе. Кто это сделал? Неужели слепая природа? Не очевидно ли, что это разумное, чистейшей воды специальное гигиеническое приспособление, сделанное, чтобы человек не обрызгался своей мочой? И только мунафик [4] после этого может усомниться в существовании Аллаха!
 Все окружающие оглянулись на Руслана осуждающими глазницами вязаных масок.
 После этого случая он рассудительно решил не играть больше с огнём веры, и, заглаживая немилость, всегда первым вызывался отвечать на задаваемые наставниками вопросы. С его цепкой памятью, ничем теперь не отягощённой, было несложно цитировать почти дословно услышанные единственный раз суры, и скоро даже имамы стали относиться к нему с уважением, как к лучшему знатоку Корана среди курсантов.

 Вслед за духовной накачкой их гнали на занятия рукопашным боем. Поначалу ничему особенному не учили: они прыгали друг на друга из-за кустов, с весёлым остервенением дрались деревянными ножами, до изнурения отжимались от земли. Инструктора, посмеиваясь, наблюдали за ними, изредка подсказывая что-то или давая советы. На просьбы показать что-нибудь настоящее, отделывались кратким: «Вы ещё не готовы», или смеялись: «Сначала пусть мышцы на костях нарастут!»
 После Магриба – вечернего намаза – в слабо освещённых корпусах курсантов посвящали в диверсионные хитрости: обращению со взрывчатыми веществами, изготовлению взрывчатки и детонаторов из подручных материалов, правилам закладки устройств, а затем они сразу бежали на ночные стрельбы – на звук или на внезапно вспыхивающий свет.
 До палаток они добредали совершенно измождёнными. Занимавшийся в школьной секции дзюдо Руслан всегда считал себя спортивным человеком, но после первых же дней в лагере уяснил, каким изнеженным и немощным существом он на самом деле являлся. Путаясь в словах заключительной ночной молитвы сквозь окутывающий сон, он думал, что даже яхь [5] не заставит его покрытое ссадинами и синяками тело через несколько часов вскочить и проделать то же самое, от чего с каждым днём всё больше ломило все мышцы и суставы.
 Однако назавтра всё повторялось, становясь ещё более мучительным. Ему даже приходила в голову мысль убежать из этого невесть зачем вторгшегося в его жизнь лагеря, но он не мог так поступить из страха оказаться опозоренным. Да и сил куда-либо бежать уже не оставалось.

 На одном из занятий по рукопашке задание было как можно быстрее повалить противника на землю. Когда он, пыхтя и наступая на ноги, пытался по-дзюдоистски одолеть упирающегося соперника, дёргая за отвороты его бушлата, на плечо вдруг властно легла чья-то тяжёлая рука.
 Недоумённо оглянувшись, Руслан увидел Абу-Бакра – огромного, мрачного бородача с разлапистой медвежьей походкой, который частенько появлялся на занятиях, молчаливо разглядывая новобранцев. Над выглядывающей в разрезе пятнистой формы тельняшкой у него на груди густо сплетались, точно свалявшееся войлочное одеяло, чёрные волосы. Судя по почтительному отношению к нему со стороны инструкторов, он был здесь одним из начальников. В его тёмных глазах постоянно тлели угольки какого-то неугасимого огня.
 – Чего ты его жалеешь? – презрительно поинтересовался он. – У тебя не должно оставаться никакой жалости. Ни к врагу, ни к другу, ни к себе.
 Крепко держа Руслана за воротник, он локтем задрал ему подбородок и неожиданным ударом ноги чуть выше колена сшиб на землю. Резкая боль пронзила Руслана от пяток до позвоночника, едва не парализовав его. Он встал, пошатываясь и потирая онемевшую ногу, недоумённо глядя на Абу-Бакра.
 – Ну и что ты стоишь как…? – тот не смог сразу подобрать обидного сравнения и наконец насмешливо изрёк: – Колбаса! – С этим словом он открытой ладонью коротко ударил Руслана в грудь.
 Рухнув навзничь в кусты, Руслан несколько секунд не мог дышать. Вернувшийся в лёгкие кислород вспенил в его крови волну оскорблённого достоинства. «Да по какому праву этот человек избивет меня как щенка!? Со мной никто и никогда не смел так обращаться!»
 Выкарабкавшись из куста на четвереньках, он вытер кровь с губы и неожиданно бросился на Абу-Бакра, пытаясь ударить его головой в живот. Тот просто досадливо отмахнулся, посторонившись, и Руслан, потеряв равновесие, снова кубарем покатился по траве.
 – На войне прав тот, кто сильнее, – назидательно пояснил Абу-Бакр. – Нечестных приёмов там нет. Если попадёшь в мою группу – научу быть сильным, – бросил он уходя.
 Руслан затравленно поглядел ему вслед. Он ещё со школьных занятий в секции дзюдо знал за собой недостаток бойцовского честолюбия. Будучи сильнее многих, он быстро набирал преимущество в схватке, но ему тут же становилось жалко надломленного соперника, и он непроизвольно прекращал давление. Тренер вопил: «Дожимай его скорее! Добей!», но Руслану это казалось неблагородным – и он лишь топтался на месте, джентльменски поддерживая соперника за воротник ги [6], ожидая пока тот придёт в себя, чтобы заново сразиться на равных.
 Однако униженный противник, ощутив ослабление напора, бросался на него с утроенной силой, и в итоге Руслан частенько упускал победу в уже почти выигранных поединках. Тренеры скоро перестали считать его перспективным бойцом, и он занимался в основном для своего удовольствия.
 Обезоруживающая бесцеремонность Абу-Бакра словно разом сняла с его подсознания психологические тормоза, и сейчас ему впервые остро захотелось беспощадно растерзать любого соперника, в полной мере доказать своё превосходство, подавляя чужую волю и не давая ни малейшего шанса для сопротивления.

 К началу третьей недели он с удивлением начал ощущать какое-то странное удовольствие от усталости и даже боли, всё стало получаться с незаметной лёгкостью, а где-то в глубинах инстинктов разгорался азарт и вкус к противоборству. Порой он испытывал настоящее наслаждение, когда одним уверенным движением ему удавалось сбить с ног особо крупного противника, краем глаза ловя одобрительный кивок всё чаще появляющегося за его спиной Абу-Бакра.
 – Хорошего коня раз хлестнёшь кнутом – он целый год резвый, – расслышал как-то Руслан его комментарий и ощутил небывалый прилив гордости.

 Долгое время Руслан не мог понять, для какой же цели их так упорно натаскивают в этом лагере. Идейная обработка не была скоординирована: арабские муфтии и проповедники пытались вдолбить им ваххабитские ценности и идею всеобщего мусульманского Джихада. Однако переводившие их речи чеченские инструктора частенько вставляли свои собственные комментарии, из которых следовало, что для них важнее высоких идей было практическое отвоевание независимости Ичкерии от России, и уже, возможно, потом – создание Кавказского Эмирата «от Каспийского до Чёрного моря», но только, разумеется, с чеченцами во главе.
 Бросалось в глаза, что чеченцы почти неприкрыто относились к исламу лишь как к средству привлечь на свою сторону арабов, получить от них деньги, оружие и политическую поддержку.
 Объединяла их лишь ненависть и презрение к России и всем «нечестивым», что поначалу очень коробило Руслана. Среди инструкторов были и десантники, воевавшие в Афгане в рядах Советской Армии, и арабские добровольцы, сражавшиеся в то время против них на стороне моджахедов [7]. Теперь всех сделал братьями грядущий Джихад с Россией. Руслана тогда впервые ожгло парадоксальное осознание того, насколько условной и размытой может оказаться граница между врагами и своими.
 Он не испытывал к России ненависти или даже неприязни. Среди его друзей с раннего детства было много русских, евреев, армян. Евреев, правда, в последние месяцы стало в Грозном заметно меньше – своим многовековым чутьём они раньше других распознали признаки надвигающейся грозы и стали исчезать: кто подальше в российскую глубинку, а кто – в Израиль. Руслан не мог этого постичь: как это – уехать из своего насквозь знакомого мира в другой, неуютно-чужой, с непонятными, кем-то установленными правилами...
 Однако первый настоящий урок национализма преподнёс ему, как это ни странно, отец. После драки, затеянной всеми ненавидимым Ильясом Хабиевым, из института собрались отчислить давнего друга Руслана – Сергея Волхонцева, вступившегося за оскорблённую Ильясом девушку. Сергея представили зачинщиком драки и шовинистом. Все знали, что произошло на самом деле, но ни у кого не хватало духу заступиться – в ту пору как раз претворялся в жизнь лозунг поддержки национальных кадров.
 Возмущённый Руслан пришёл к отцу и попросил вмешаться. Одного слова Бекмурата Дудаева перед ректором оказалось бы достаточно, чтобы спасти Сергея.
 Он был уверен, что отец, всегда учивший его честности и справедливости, немедля бросится помогать его другу. К его удивлению, всегда по-хирургически решительный отец стал как-то мяться, отводить глаза, а потом сославшись на занятость, попытался и вовсе закончить разговор.
 – Папа, но ты же знаешь, что во всём виноват Ильяс, – напрямую заявил тогда Руслан. – Почему ты не хочешь встать на сторону правды?
 – Видишь ли, Ильяс – наш дальний родственник по линии матери, и меня многие осудят, если я выступлю против него.
 – Но ведь всем известно, что он негодяй! А Сергей – замечательный парень, к тому же он мой давнишний друг....
 Отец поправил очки и сказал фразу, потрясшую Руслана на всю жизнь: – Запомни навсегда: любой, даже самый негодный соплеменник всё равно во сто крат лучше самого замечательного русского. Никогда не иди против своих. Ступай, и не вмешивайся в это дело.

 Особенно обескураживала Руслана в лагере даже не столько серьёзность подготовки к войне, сколько решимость воевать самыми жестокими методами и способами.
 – Во имя Джихада позволено всё, – внушали им. – Можно обманывать, можно убивать женщин и детей, можно совершать грехи, запрещёные Кораном. Главное, чтобы ваши истинные помыслы при этом были обращены к Аллаху. Он один видит всё, он простит вам всё, что пришлось совершить во имя его.
 Руслану не хотелось убивать никого, даже во имя Аллаха. До сих пор он был убеждён в том, что его предназначение – спасать людей. Жизнь грубо ломала сложившиеся о ней представления, и он чувствовал себя загнанным за какую-то ограду, откуда уже нет выхода. Порой он вообще переставал что-либо понимать.
 Он уже давно не имел представления, что происходит в окружающем мире. Все скудные новости, которые им сообщали, сопровождались примитивными разъяснениями инструкторов, из которых следовало лишь, что вся планета охвачена пламенем войны мусульман с неверными.

 Где-то через месяц многое прояснилось.
 Однажды вечером Абу-Бакр забрал его прямо после вечерней молитвы, и молча повёл куда-то по тёмной тропинке вдоль уже покрытых инеем палаток. Наконец они остановились.
 – Всё. С завтрашнего дня шутки заканчиваются, – раздельно заговорил он. –Начинается настоящая подготовка. Президент, да хранит его Аллах, назначил меня командиром отряда организации диверсий в тылу врага. Тебя я беру в самую секретную группу. Элита из элит. Остальные, – он равнодушно кивнул на пробегавшую мимо них группу с автоматами, – пушечное мясо, от них через полгода войны десять процентов останется. А вы – каждый на счету. От любого из вас может зависеть исход борьбы.
 – А что это за группа такая? – хрипло спросил заинтригованный Руслан.
 – Глубинного внедрения. Будете работать «под крышей» в глубоком тылу врага. На самых разных объектах, куда только сможете проникнуть – в армии, милиции, правительстве, на больших предприятиях, в банках, больницах – у кого какие способности. Подбираться как можно ближе к наиболее уязвимым местам. «Семнадцать мгновений весны» видел? Только тебе не надо будет ничего по рации в центр передавать – светиться строжайше запрещено.
 – А что надо будет делать?
 – Ждать. Спокойно работать не покладая рук, быть на отличном счету, но оставаться в постоянной готовности и ждать сигнала. Когда придёт время, разрушим всю их империю к шайтану одним ударом!
 Руслан с недоверием посмотрел на него.
 – Что смотришь? – усмехнулся Абу-Бакр. – Открытую войну с этой махиной нам не выиграть. Крови мы из них попьём много, но победить можно лишь ударив в нужный момент разом по самым болевым точкам. А этот момент надо долго готовить и терпеливо ждать.
 Он сплюнул. – Всё. Остальное узнаешь на занятиях. Завтра у вас – священная клятва в присутствии самого Президента, да продлит Аллах его годы. Он хочет встретиться с каждым из вашей группы лично.

 Несмотря на усталость, Руслан в ту ночь долго не мог заснуть. Под волчий вой ветра он пытался расставить в голове по местам то, что ему стало теперь известно. Его одолевали разноречивые чувства: с одной стороны распирала гордость от своей избранности и причащению к настоящим взрослым делам, но вот относительно правильности этих дел он по-прежнему испытывал серьёзные сомнения. Тревожила и необратимость лежащего перед ним пути – он подспудно чувствовал, что встав на него, остановиться или свернуть в сторону вряд ли удастся.
 Однако, душа его буквально пела от того, что напрочь исчезло противное ощущение себя наивным барашком, которого ни о чём не спрашивая деловито готовят к закланию. Напротив, ему приказано жить и заниматься своим любимым делом – медициной. И главное: он не должен будет никого убивать. По крайней мере в ближайшее время.
 Невероятным везением казалось и то, что ему доверяют настолько, что собираются практически предоставить самому себе. «Ну и что же я мучаюсь? – наконец с каким-то ожесточением одёрнул он свои сомнения. – Мне пока никто не приказывает совершать что-то ужасное. Ну а там – всё как-нибудь разрешится само собой. Отказаться делать то, с чем не согласен, никогда не поздно – даже в Коране говорится, что Всевышний всегда оставляет человеку выбор между Добром и Злом», – с облегчением решил он, безмятежно засыпая.

 Утро выдалось пронизывающе холодным. Декабрьский ветер нёс с предгорий колючий мелкий снег. Шерстяная маска, которая так раздражала его в первые недели, по такой погоде была очень кстати.
 При выходе из столовой после завтрака кто-то молча взял его за руку и решительно направил к уже построенной в стороне группе человек из шестидесяти, перед которыми расхаживал озабоченный чем-то Абу-Бакр, разговаривая по рации. Увидев Руслана, он лишь показал пальцем на его место в строю.
 Руслан украдкой огляделся, но не смог узнать никого из тех, с кем он несмотря на строгий запрет всё-же познакомился за эти дни. Почти без слов их повели к отдалённому строению, вокруг которого густо толпились вооружённые люди, а у двери с ручными пулемётами наперевес в ряд стояли национальные гвардейцы.
 Перед входом их тщательно обыскали, после чего провели в большую комнату и рассадили на стоящие посередине обшарпанные стулья. В комнате воцарилась почти полная тишина – слышалось лишь поскрипывание стульев, да изредка чей-то приглушённый простуженный кашель.
 Через несколько минут принялись заводить по одному в обитую свеже-пахнущей кожей дверь, неуместно шикарную в этой аскетической обстановке. Имён не называли – просто указывали пальцем и кивали головой в сторону двери, перед которой, расставив ноги, стояли ещё более свирепые на вид гвардейцы.
 При входе его зачем-то обыскали ещё раз, правда на этот раз больше для вида. – Когда войдёшь – снимешь маску перед Президентом, – тихо сказал ему кто-то, подталкивая в спину.
 Руслан оказался в просторном зале, в другом конце которого за огромным столом сидел, как ему показалось, очень небольшой человек, кого он даже не сразу узнал. Возможно, он выглядел меньше оттого, что его окружали настоящие гиганты, обвешанные всевозможным оружием. От растерянности Руслан позабыл о маске.
 – Маску – снять! – грозно крикнул кто-то из охранников, и Руслан поспешно стащил с головы шерстяной чулок.
 – Руслан Дудаев, – спокойно объявил кто-то. Президент с интересом поднял голову от лежащих перед ним бумаг и вышел из-за стола.
 – Сын Бекмурата Дудаева? Докладывают, один из лучших курсантов. Что-ж, неудивительно: породистый птенец в гнезде петь начинает. Подойди сюда, дорогой мой – я хочу тебя обнять.
 Он решительно двинулся навстречу Руслану, и телохранители, заметно напрягшись, приподняли стволы. –Твоя семья – гордость чеченской нации. Я лично позабочусь, чтобы с ними всё было в порядке. Тем более мы, кажется, родственники? Вы ведь тоже из тейпа Ялхорой?
 Генерал остановился в шаге от Руслана, пристально глядя на него: – Что-ж, твоя судьба могла быть другой, но мы не выбираем время – время выбирает нас. Может быть то, что тебе предстоит сделать, окажется для нашего народа ещё важнее того, чем всю жизнь занимался твой отец. И может быть то, что он воспитал такого сына – его главная заслуга перед Ичкерией.
 Он помолчал. – Наша страна надеется на тебя. Чечне предстоят очень нелёгкие испытания. Трудно сказать, кому будет тяжелее: нам, проливающим кровь на своей земле, или вам – кто стиснув зубы должен будет ждать нужного часа вдали от Родины. И помни: момент, когда тебе надо будет сделать своё дело, может настать через многие годы. Но ты каждую секунду должен быть готов выполнить священный долг и ждать всё это время так, как будто от тебя и только от тебя зависит судьба твоего народа. Нас так мало, что никто не имеет права быть слабым!
 Президент воспалённым взором заглянул в глаза Руслана и порывисто обнял его, уколов щёку жёстким седеющим усом. – Я верю в тебя! В нас течёт одна кровь.

 – ...Я – раб Аллаха, становясь воином Аллаха, – запинаясь, читал Руслан написанные кем-то на бумажке слова священной клятвы.


 Как и обещал Абу-Бакр, круто изменилось многое. Их группу перевели из палаток в тёплый барак в отдалённом уголке лагеря, и даже кормили в отдельной столовой, так что с этого времени они почти не видели остальных курсантов.
 Занятия теперь стали намного более качественными, а по многим дисциплинам чуть ли не индивидуальными – на каждые три-четыре человека у них приходилось по инструктору. Абу-Бакр частенько вёл некоторые уроки сам, особенно по рукопашному бою с оружием и без. В этом деле он являлся бесспорным авторитетом.
 Физически Руслану уже было почти совсем не тяжело. Он с лёгкостью и даже удовольствием бегал по горам, набивая в истрёпанную сумку побольше камней, возился с гирями и штангой, по многу раз повторял сложные комплексы упражнений на дыхание и растяжку. В рукопашке его признавали одним из лучших. Измождённо падая в ночной тишине на лежанку, он испытывал ощущение хорошо сделанного за день дела.
 И вообще ему даже стало нравиться то, чем они занимались. Ещё никогда он не чувствовал себя таким сильным и уверенным в себе. Он уже сейчас знал и умел столько, что, казалось, мог бы единолично развалить инфраструктуру какой-нибудь небольшой страны. Не очень хотелось думать, что все его знания и навыки, обретённые в духе здорового соперничества, годятся лишь для разрушения и чьей-то гибели. Но пока это казалось несуразной абстракцией, и он гнал такие мысли прочь. Романтика игры в войну захватывала его словно в детстве.
 Стреляли они теперь, правда, гораздо меньше – только из пистолетов и снайперских винтовок разных систем, да и то в основном для тренировки твёрдости руки. «Пистолетов у большинства из вас не будет. Вашим главным оружием должна стать вера» – беспрестанно внушали им. Владение ножом, однако, отрабатывали с ними до совершенства – «настоящий горец рождается и умирает с ножом».
 На специальном полигоне они занимались вождением автомобиля, изучением улиц Москвы, Санкт-Петербурга, других больших российских городов. Руслан и до лагеря умел неплохо водить. Ещё старшеклассником он любил после вечеринки с друзьми лихо прокатиться, дудя в клаксон отцовской «Волги», по ярко освещённому ночному проспекту Ленина, попав однажды из-за этого в неприятный переплёт: машину занесло, и задним крылом он задел пешехода на перекрёстке. На его счастье, начальник районной милиции оказался пациентом отца, и дело закрыли, списав вину на прохожего, но отец после этого случая несколько месяцев не давал ему ключей от машины.
 Здесь их учили «экстремальному» вождению: разворачиваться на месте, выруливать из заносов, носиться не тормозя по льду и снегу, преследовать и уходить от погони.
 Особое внимание уделялось доскональному знанию Москвы. «Работать вы будете в разных местах, но в конце-концов всё сойдётся в Москве. Там их сердце».
 Москва представлялась ему таинственной и волнующей страной. Там он бывал только однажды в возрасте двенадцати лет с отцом, и помнил лишь ощущение невероятной энергии огромного города, спешащего мимо него по миллионам важных дел, пренебрежительно не замечая маленького провинциального мальчика со смятым рублём в кармане смешного пальто. Теперь он с особым вожделением ожидал наступления поры, когда ему предстоит завоёвывать и подчинять себе этот исполинский высокомерный мегаполис.

 Поначалу Руслану очень не хватало чтения. С ранних лет он привык постоянно что-то читать, и, порой к насмешкам окружающих, читал всё что попадалось на глаза, даже объявления на столбах и рекламу в автобусах. Здесь учебников у них не было, кроме Корана читать было практически нечего, да и казалось даже смешным представить себе художественную книгу в окружающей суровой действительности.
 Однако спустя какое-то время ему стало даже комфортно от этого лёгкого туманного вакуума, образовавшегося внутри головы, которую больше не надо было лихорадочно забивать нужными и ненужными знаниями, в большинстве своём годящимися лишь для следующего экзамена. Теперь на этот очистившийся лист огненной вязью плотно укладывались торжественные строки вечного Корана:

 Вот приведётся человек на суд и принесут за ним
 девяносто девять книг его грехов,
 каждую из которых не объемлет взор!
 и положатся эти книги на левую чашу небесных весов Мизан [8],
 и устрашится человек,
 ибо не найдётся у него дел для правой чаши,
 но скажет Аллах Всевышний: Принесите его хорошее дело.
 и принесут один лист бумаги с надписью на ней:
 нет Бога кроме Аллаха!
 когда положат этот лист в правую чашу,
 на перевесит девяносто девять великих книг грехов этого человека!

 На чтениях Священного Писания он теперь не дремал, а всё внимательнее вслушивался в старинные стихи, которые уже не казались столь бессмысленными и оторванными от реальной жизни. Многие высказывания древних напротив были полны ценных житейских рекомендаций:

 Человеку для жизни достаточно совсем немного пищи.
 Наполняйте же одну треть желудка едой,
 вторую – водой,
 а оставшуюся часть – воздухом.

 Стесняясь поначалу признаться в этом самому себе, он незаметно полюбил религиозные занятия: сначала за то, что на них можно было перевести дух и спокойно расставить по порядку разрозненные мысли, но потом постепенно стал находить там всё больше пищи для своего молодого жадно-пытливого ума.
 Некоторые доводы преподавателей заставляли всерьёз задуматься. Действительно, почему так получилось, что почти вся нефть на Земле дана именно мусульманам?
 Им показывали расцвеченную карту мира: – Посмотрите сами: практически везде где есть нефть – мусульманские земли. На Кавказе – Чечня, Дагестан, Азербайджан, зато ничего не досталось гяурским [9] государствам Грузии и Армении. Россию кормят Татарстан, Башкирия, Удмуртия, Тюмень... Даже в огромном Китае – нефть есть только у братьев-уйгуров в Синьцзяне. Индонезия – страна с самым большим числом мусульман в мире, вся арабская Северная Африка, Ближний и Средний Восток – это сплошь нефть, тогда как в Израиле, прoклятом Аллахом, её нет ни капли!
 Любуясь явным эффектом на впечатлённых слушателей, имам пояснял: – Нефть – это кровь Земли. Отдавая её избранным, Аллах таким образом явил верующим в него свою любовь и милость. А там, где есть нефть, но нет мусульман – что-ж, видимо это знак Аллаха, что земли эти либо когда-то были, либо должны будут стать мусульманскими.

 Помимо изучения Корана, им много рассказывали об истории чеченского народа, и несмотря на то, что отец часто беседовал с ним о национальной культуре, Руслан, как выяснилось, и понятия не имел о многих вещах. Он безусловно знал, что чеченцы были самым первым населением на территории всего Кавказа, и что традиции и язык они унаследовали от самого Ноя, которого считают своим отцом [10].
 Но он никогда прежде не слышал, что чеченцы приняли ислам одними из первых еще при жизни пророка Мухаммеда, посетив его в Мекке, и с глубин истории по сей день арабы называют их Шейшан, что в переводе означает «образцовые». От этого арабского слова, оказывается, и пошло русское название «чеченцы».
 Впервые взял он с волнением в руки и старинный моральный кодекс вайнахов [11] «Заветы приличия и достоинства», оказавшийся очень созвучным тому, чему их сейчас учили: «…Познай самого себя и свою родословную. Ты смертен, но физически смерти не бойся, бойся жизни без «яхь» и веры, жизни без приличия и достоинства. Кто теряет «яхь», веру и дух, тот теряет свободу…»

 Руслан, безусловно слышал о депортации чеченцев и ингушей в глухие земли Казахстана и Киргизии, устроенной Сталиным как наказание за «пособничество фашистким оккупантам» во время Великой Отечественной войны. Об этом, хотя и вполголоса, но говорили даже в школе.
 Его отец ребёнком пережил то 13-летнее испытание, но неохотно вспоминал смутное время, полагая, что в интересах будущего эту страницу истории стоит поскорее перевернуть. К тому же, считал он, говоря о выселении, нельзя было обойти молчанием вопрос об ответственности старшего поколения за неоказание сопротивления властям, а это могло привести к потере уважения стариков со стороны младших.
 Из-за скудной осведомлённости Руслан довольно критично относился к описываемым (обычно шёпотом) ужасам депортации, полагая, что всё это наверняка преувеличено и «правда, как всегда, лежит где-то посередине».
 Теперь выяснилось, что действительность была куда страшнее слухов. Только сейчас он узнал, что во время поголовного выселения и за годы ссылки погибла едва ли не половина чеченского народа. Курсантам показывали копии документов, свидетельствующих, что это был безжалостно спланированный руководством СССР геноцид целого народа.
 Отдельные факты заставляли до боли сжимать кулаки: шесть тысяч чеченцев из дальних поселений, которых из-за «снегопада и бездорожья» не успели доставить к отходу эшелонов, просто расстреляли и утопили в озере Галанчож, чтобы «не портить отчётность». А в ауле Хайбах живьём сожгли более 700 человек, задерживающих передвижение колонн, поскольку среди них в основном были больные, старики, беременные женщины и дети.
 Чечено-Ингушетия была упразднена. Сёла переименовывались, названия улиц и населённых пунктов писались с тех пор по-русски. Здания и памятники, напоминавшие об изгнанниках, разрушались. Кладбища стирались с лица земли. Чеченский народ исчез из энциклопедий и школьных учебников. В покинутые дома вселялись русские и украинские крестьяне и беженцы, потерявшие в годы войны своё жильё. Все происходило так, словно чеченцы никогда и не жили в этих краях...
 – Вот чего хотела и едва не сделала с нашим народом Россия! – с гневом говорили им. – Нас спасла лишь несгибаемая вера и мужество всей нации. А русским мы за это до сих пор ещё не отомстили...

 С ними подробно разбирали национально-психологические особенности, привычки и обычаи русских. Для этих целей были приглашены чеченцы, многие годы прожившие в Москве, и Руслан с удивлением впитывал обилие неизвестных прежде деталей, хотя ему всегда казалось, что он своим поведением мало чем отличался от русского.
 То, что русские любят выпить, конечно же не было секретом для чеченцев, всегда насмехавшихся над этой варварской привычкой большого соседа. Однако выросший в Грозном Руслан и не подозревал в какую повсеместную и повседневную традицию превратилось в России не просто питьё, а надирание до скотского состояния.
 – Русские – пьяницы по рождению и воспитанию, – объясняли им. – Они всегда были способны променять на бутылку всё что угодно, а сейчас это сделалось чуть ли не признаком настоящего мужчины. За рюмкой решаются дела, делается бизнес, даже политика. Ну посудите: если сам президент – алкаш, без стеснения появляется пьяным перед всем светом, то конечно же все сверху донизу не гнушаются брать с него пример.
 Не выпить с кем-то – значит показать неуважение, выпасть из круга «своих». Ни в коем случае никогда не отказывайтесь ни под какими вежливыми предлогами! Водка на самом деле очень сильное оружие – подпаивая человека, можно узнать много важного; необходимо только уметь отфильтровывать от пьяной болтовни нужную информацию.
 Но самое главное при том – удерживайте себя от продолжения пьянки. Хотя на продолжении тоже всегда настаивают, однако на следующее утро уже мало кто помнит чем всё завершилось накануне. Напротив, будучи самым трезвым, есть возможность оказать собутыльникам помощь в трудной ситуации, а это запоминается и очень высоко ценится. Поэтому будьте как настоящие горцы – пейте, но оставайтесь трезвыми.

 Неприятно поражало Руслана вошедшее в норму у русских пренебрежение к старшим по возрасту. Заслуг старых людей они не помнят – говорили им – их опыт и мудрость не почитают. Поэтому старайтесь не показывать своё уважение к старикам, уступать им место, особенно вставать при их появлении – это сразу выдаёт нерусское воспитание. Спрашивать о здоровье родителей, как это принято на Кавказе, может оказаться даже невежливым – у многих русских родители живут одиноко, и дети не видят их годами.
 Русские не общаются, а иногда даже и вовсе не знают своих ближайших родственников – двоюродных, а тем более троюродных братьев, дядьёв, не говоря уже о дедах.[12]

 Однако основным из культурных отличий было совершенно иное отношение к женщинам, даже в бытовых мелочах. Когда Руслан с изумлением узнал, что русские всегда и всюду пропускают женщин вперёд, ему наконец стала понятна его прошлогодняя оплошность, когда перед дверями модного грозненского бара он встретил приятеля в сопровождении двух ярко разодетых блондинок с явно не местными, непринуждёнными манерами. Выяснив, что это гостьи из Москвы, Руслан с воодушевлением ринулся вперёд и первым ворвался в тёмный прокуренный бар, гостеприимно распахнув за собою дверь.
 Проходя мимо него, подруги хмыкнули: – Тебя, красавчик, в твоём ауле разве не учили, что женщин вперёд пропускать надо?
 «Меня-то учили как-раз наоборот – мужчина первым должен идти навстречу неизвестности, оберегая женщину», подумал сконфуженный Руслан, но объяснять ничего не стал. Просто гордо ушёл за другой столик к знакомым. Теперь от этой привычки надо было избавляться, хотя никакой логики в том, что женщина должна первой войти в переполненный бар или незнакомый дом, он решительно не видел.

 Особое неприятие у курсантов вызвала рекомендация не реагировать болезненно на выражение «ё... твою мать».
 – Э-э, нохчи, как так?! – вскочил с места один из парней. – Он, значит, скажет мне, что он маму мою ......ал, а я должен ему улыбаться и водку с ним пить?!! Да башку отрежу на месте!
 Им терпеливо разъясняли, что русские используют это выражение настолько часто, что оно утратило свой дословный смысл, и служит уже не как ругательство или оскорбление, а просто как фигура речи, когда надо подчеркнуть удивление, лёгкий упрёк, а то и даже покровительственную симпатию к собеседнику. Руслан молчал, хотя в душе его тоже всё протестовало. От одной мысли о всяком неуважительном упоминании своей или даже чужой матери, кровь бросалась ему в лицо, и он был готов разорвать на куски посмевшего это сделать невежу.
 После долгих споров их убедили, что необходимо научиться пропускать эти слова мимо ушей и не воспринимать как личную обиду, однако самому лучше никогда не употреблять – мало того, что богопротивный грех, так это ещё может оказаться в некоторых ситуациях крайне оскорбительным – и такую тонкость трудно уловить, не будучи исконным русским.

 В целом отношение к русским женщинам было презрительным: «Они все там бляди, распущенные. Молодых интересуют деньги и красивая жизнь. Те, кто постарше, особенно если с образованием – мужей ни в грош не ставят, падки на романтику, любовь-морковь, красивых молодых ребят. Когда надо – пользуйтесь, играть на этом очень легко».
 Более того, их уверяли, что к русской женщине всегда необходимо приставать, чтобы она не почувствовала себя оскорблённой недостатком внимания. «Да они и так липнуть к вам будут, и замужние и холостые, – говорил им пожилой преподаватель, осуждающе покачивая головой. – Некоторые даже сами предлагают совершить зинa [13]. Всегда надо иметь наготове уважительную отговорку, иначе обижаются.
 А вообще – русской нации каюк скоро придёт, они вырождаются: женщины не желают детей рожать, хотят жить лишь для себя, мужчин не уважают, совсем не боятся. Народная мудрость недаром гласит: портится мужчина – испортится семья, портится женщина – испортится весь народ».

 Всё это казалось Руслану преувеличением. Он знал многих русских девушек, но они вели себя хотя и не как настоящие чеченки, однако всё же довольно достойно. Может быть оттого, что жили среди чеченцев?
 Но в любом случае, предвкушение предстоящих знакомств с раскованными девушками (тем более, что это будет оправдано выполнением секретного задания!) греховно будоражило его молодое вображение. Затаённой сладости добавляло и то, что ему на самом деле всегда ужасно нравились блондинки – куда больше, чем контрастные, смуглые соплеменницы. Особенно отчего-то претил ему так часто встречающийся на Кавказе восточный дымок бакенбардов на рдеющих девичьих щеках.
 Возможно это происходило ещё и потому, что он сам выглядел совсем не типичным кавказцем: зеленоглазый, светлокожий, со слегка вьющимися тёмно-русыми волосами, из-за которых он и получил своё имя. Руслан, не рисуясь, гордился своей внешностью и в глубине души был уверен, что светлые люди – это более высокая ступень эволюции.
 Он всегда понимал, что родня не позволит ему взять в жёны славянку, но ещё в детстве утешал себя надеждой на то, что если в раю действительно есть гурии, то они не все поголовно с пылающими жгучими взорами, а непременно попадаются и с нежно-молочной кожей, льняными волнистыми кудрями и ясными голубыми глазами.

 Особое внимание уделялось очень щекотливой теме – обрезанной крайней плоти. Скрыть это вряд ли удастся, советовали им. Русские любят совместные посиделки в банях и наверняка обратят внимание на этот факт, не говоря уже о женщинах. Рекомендовалось свести внимание любопытствующих к минимуму, как бы нехотя, между прочим объяснив: – Да, бабушка по матери еврейкой была, вот и обрезала, пока родители в командировке находились.
 Так что, говорили им, придётся пойти и на это двойное унижение – не только от своей веры и национальности неоднократно отрекаться, но ещё и к иудеям себя причислить. Но главное, чтобы при этом Аллах оставался в вашем сердце – тогда грех отступничества Он простит, ведь это направлено на служение Ему. Только всякий раз должно давать Ему при этом мысленно клятву верности.

 Муллы предупреждали: – Ещё многим вы будете вынуждены пожертвовать, много грехов добровольно принять на себя. Вы должны будете брить бороду. Вам придётся прилюдно есть свинину, ибо русские по нечистоте своей её очень любят, и отказ может вызвать ненужные подозрения. Однако же Коран предусмотрел и такую ситуацию ибо сказано в нём: «Но кто принужден будет к такой пище, не будучи своевольником, нечестивцем, на том не будет греха: Бог прощающий милостив».
 У вас не будет возможности посещать храм и даже приближаться к нему. Вы не сможете угождать Аллаху молитвой в пяти временах в течении суток. Делайте же это внутренне: храните Аллаха в душе своей, и он с помощью ангелов своих будет хранить вас от опасностей и скверны. Дело Аллаха побеждает!

 Среди всех учителей религии Руслану особенно нравился один имам, напоминавший ему деда по материнской линии, которого он обожал в детстве, но помнил очень смутно. Шейх Бамматгирей-хаджи своими спокойными, глубокими рассуждениями пробудил в нём искренний интерес к Корану и способность прочувствовать красоту его суровой мелодичности.
 Бамматгирей-хаджи читал суры негромко, нараспев, подолгу тянул гунды [14], и сложный синкопический ритм завораживающего речитатива постепенно входил в резонанс с душевным состоянием Руслана, создавая ощущение будто чистая вода вымывала накопившиеся в голове спутанные в клубок вопросы и наполняла её кристальной ясностью.

 Однажды Руслан задал имаму всё ещё продолжавший мучать его вопрос:
 – Скажите, учитель, ведь Ислам – означает «мир». Почему же мы готовимся к войне, и это не считается грехом?
 Старик посмотрел на него своими мудрыми печальными глазами: – Ты разве не обратил внимания на строки Корана: «Когда Аллах Могущественный и Величественный спустил Адама на землю, он сказал: Стройте для разрушения, и умножайтесь для уничтожения»? Значит сердце твоё ещё не открылось для очевидного. Ведь говорится, что никакие рассуждения не в состоянии указать человеку путь, которого он сам не хочет видеть.
 Смысл этих слов ясен, если связать их с данной сурой:

 «Вам предписана война, и она вам крайне отвратительна.
 Но, может быть, вы чувствуете отвращение от того,
 что есть добро для вас,
 и, может быть, любите то, что зло для вас.
 Аллах знает, но вы не ведаете».

 Руслан поразился: как это он сам, не раз видевший эти слова, только сейчас постиг истинное их значение!? Ему сразу стало легко и спокойно на душе...

 Когда ранней весной каждый из них должен был выбрать себе духовного наставника – устаза – Руслан, внутренне робея, подошёл к шейху и попросил его взять в свои мюриды [15]. Старик вместо ответа ласково обнял его, и у Руслана, не привыкшего к такому обращению даже в семье, на глаза навернулись слёзы.
 Обряд посвящения в мюриды был по-горски простым и красивым. Поздним вечером при свете факелов шейхи брали за руку принятого ученика, спрашивая, обязуется ли тот признать в душе святость избранного наставника, установить с ним неразрывную духовную связь и абсолютно верить ему.
 Сдавленным от волнения голосом Руслан произнёс: – Клянусь!
 Потом они все хором стократно пропели краткую молитву «Ла иляха илля-л-Ла» («Нет Бога кроме Аллаха»), и начался громкий праздничный ритуал кругового зикра [16].
 Под торжественный барабанный бой они встали кольцом, положив друг другу руки на плечи, и начали медленные ритмичные телодвижения, переступая сначала неторопливо, потом всё быстрее и быстрее, пока движение не превратилось в бешеный бег по кругу против часовой стрелки, сопровождаемый неистовыми воинственными выкриками.
 Глаза окружающих его парней горели в прорезях масок ярче факелов, трепещущих на холодном горном ветру, и подхваченный общим порывом Руслан вопил со всеми до хрипоты, дрожа от неведомого ему прежде восторга приобщения к чему-то сверхъестественному. Он переживал полную уверенность, будто святой дух действительно только что снизошёл на них с чёрных небес, и нет отныне на Земле такой силы, которая могла бы сломить волю этих воинов, ещё вчера бывших незрелыми юнцами.


 Незаметно пролетел год. Руслан уже с трудом представлял себе иную жизнь. Всё, что происходило с ним ранее, выглядело чем-то маловажным и до смешного детским. Казалось, он лишь недавно выучился дышать полной грудью, смотреть на мир открывшимися глазами и ощущать себя настоящим мужчиной. «Настоящие мужчины рождаются только в горах» – с гордостью повторяли все вокруг.
 Его пьянило неведомое прежде романтическое чувство горского родства, истинного кровного братства, хотя они так ни разу и не увидели лиц друг друга и знали только вымышленные имена, данные каждому перед началом обучения. Но оказалось, что так можно гораздо лучше узнать истинное лицо человека, не искажённое обманчивыми чертами наружности, незамутнённое ненужными биографическими данными. Да и на самом деле – в этом лагере они все стали совсем другими. Ему всё чаще чудилось, будто Ибрагим – его подлинное имя.
 Руслан твёрдо знал, что каждый из них не раздумывая отдаст за другого жизнь, и был готов без колебаний сделать это сам. Они как могли помогали друг другу, и это было таким же естественным, что и дыхание.
 Отношение к ним всем со стороны инструкторов становилось всё более уважительным и даже бережным. В отличие от первого месяца лагеря, на них давно уже никто не прикрикивал – даже если кто-то ошибался или не мог выполнить задания, преподаватели не повышали голоса, а терпеливо подсказывали как следует сделать. Грани различий с учителями как бы постепенно стирались – всё это больше становилось похоже на отношения старших и младших товарищей или братьев. Даже обычно суровый Абу-Бакр держался просто и порой по-семейному добродушно.
 Теперь они часто охотились вместе в горах, готовили еду, танцевали вокруг костра. Забавно, но это стало действительно напоминать пионерский лагерь. Они пели те песни, что Руслану сызмальства напевали бабушка и мать, но которые он почти забыл: старинные гимны, восхваляющие воинскую доблесть, отвагу, доброго коня, хорошее оружие. Сейчас они вовсе не казались ему «преданьем старины глубокой», но были наполнены реалиями сегодняшнего дня.

 Отношения России с Чечнёй всё обострялись, однако до открытого конфликта дело ещё не дошло. Им постоянно сообщали новые и новые факты враждебности и коварства российского руководства, вербовки и подкупа предателей из числа не принявших Дудаева чеченцев, науськивания и вооружения федеральными спецслужбами отрядов чеченской оппозиции. Война могла разразиться в любую минуту.
 Время от времени по тревоге стали увозить куда-то вооружённые группы курсантов. Возвращались они спустя несколько дней грязными, но радостно возбуждёнными, чистили пропахшее порохом оружие. Из обрывков фраз Руслан понял, что ребята участвуют в захватах военных складов российской армии, разграблении проходящих по территории Чечни эшелонов.
 Иногда они привозили с собой пленников – в основном по одному-два человека с мешками на головах, реже целыми группами. Их держали под охраной в больших землянках, наспех построенных для этой цели на окраине лагеря. Кто эти люди, и почему их привезли сюда, Руслан не знал.
 В конце лета один из инструкторов по имени Шамиль собрал и увёз большой отряд курсантов в мятежную Абхазию на вспыхнувшую там войну с грузинами.
 Группу Руслана не трогали, хотя все парни рвались поскорее в дело. Их сдерживали: – Ваше время ещё не настало. Пока в России на вас работают ребята передового отряда внедрения, готовят почву. Вам спешить нельзя – учитесь терпеть и ждать.


 22 апреля 1993 года
 Лагерь

 Прошло ещё несколько тягуче-томительных месяцев. Каждый день они снова и снова повторяли то, что, казалось, было уже и так отработано до совершенства. Удары, броски, выстрелы, взрывы... Удары, броски, выстрелы, взрывы... «Вы должны уметь делать это так же хорошо даже через много лет. – говорили им, – А возможностей для тренировок скорее всего уже не будет».
 Закалённое тело совершало все автоматические действия бездумно, без малейшего напряжения, но мозг уже начинал протестовать от однообразия и кажущейся ненужности такого натаскивания. Единственной отдушиной и пищей для ума оставался Коран.

 Однажды, как всегда вечером, Абу-Бакр подошёл к нему: – Готовься. Заканчивается курс молодого моджахеда – теперь вас ждёт посвящение в рыцари Джихада. Завтра посвящаем семь первых джигитов, ты в их числе. Утром перед Фаджром [17] получите священные кинжалы – они должны быть с вами во время молитвы.
 Руслан ожидал начала церемонии с нетерпением и торжественной взволнованностью, которая трепетала в нём теперь всякий раз, когда проводился очередной ритуал. Он влюбился в эти безумно красивые традиционные обряды, о большинстве из которых раньше знал только понаслышке. Ему нравилось чувствовать себя истинным чеченцем и казалось, что кровь заговорила в нём во весь голос.
 Однако он и подумать не мог, что посвящение в чеченские рыцари будет иметь к крови столь прямое отношение.

 После молитвы он, гордо поглаживая кованое серебро оклада ножен, под мерный барабанный бой неспешно поднимался на высокий берег реки Хулхулау в окружении избранных для инициации ребят, как неожиданно его охватила какая-то безотчётная тревога. Он сжал рукоять кинжала и всмотрелся вперёд. Взгляд натолкнулся на что-то непредвиденное, отчего сердце непроизвольно забилось.
 Берег был заполнен множеством сидящих на молельных ковриках людей, в большинстве своём курсантов в своих неизменно безликих чёрных масках. Такого большого сбора не устраивалось уже очень давно, что само по себе являлось необычным. Но не это всколыхнуло у Руслана тревожное предчувствие.
 Перед самым обрывом было сооружено семь невысоких помостов, и вокруг них-то и происходило какое-то неприятно суетливое движение. Толпящиеся муфтии в длинных одеждах загораживали видимость, но Руслану явственно показалось, что там удерживают кого-то вырывающегося.
 Когда они подошли ближе он, наконец, с холодящим ужасом понял, что всё это означает.
 У помостов стояли, удерживаемые множеством рук, семь человек с мешками на головах. Один из них вырывался особенно яростно, что-то глухо крича. С него сняли мешок, и до Руслана долетели обрывки фраз: – ...Я не виноват! Клянусь Аллахом: я не виноват!...
 К орущему решительно приблизился Абу-Бакр и, подняв ему голову за волосы, громко крикнул в лицо: – Будь мужчиной! Имей мужество достойно принять смерть!
 Кричавший затих, эпилептически тряся головой, и приговорённых потащили на помосты, а мрачный Абу-Бакр стремительно подошёл к выстроившейся в ряд группе посвящаемых.
 – После молитвы поднимаетесь на помосты, возносите клинки к небу и по команде исполняете волю Аллаха, – отрывисто заговорил он. – Бить сильно, чуть ниже уха, лучше перпендикулярно насквозь, а потом резко – лезвие на себя. Стараться сразу перерезать артерию и трахею. Не путаться в связках, чтобы сильно не облило кровью. Их будут держать сзади и повалят как только рана окажется смертельной. Дайте им умереть быстро – мы не изверги и не мучители.
 Руслан словно во сне слушал эти кошмарные инструкции, продолжая судорожно сжимать рукоятку кинжала, всё ещё не веря, что это творится с ним наяву. Видимо, нечто похожее происходило и с остальными ребятами.
 – Кто они? – сдавленно спросил кто-то
 – Это – преступники, осуждённые судом Шариата, – жёстко ответил Абу-Бакр. – Предатели и враги. Всевышний удостоил вас чести очистить Землю от этой гнили! Бисмиллах! [18]
 Гулкий барабанный бой наконец прекратился. Главный муфтий воздел руки к небу, начиная молитву. – ... Да свершится воля Аллаха! – наконец прокричал он.
 – Аллах акбар! – ответила толпа сотнями голосов.
 – Аллах акбар, – прошептал Руслан онемевшими губами, и покорно пошёл наверх по дощатым ступенькам. Ему достался тот, который кричал о своей невиновности. Теперь он уже не вырывался, лишь, стоя на коленях, крупно дрожал всем телом и стучал зубами, не отводя горящего взгляда от обнажённого клинка, медленно заносимого Русланом высоко над головой.
 «Хорошо, что он не смотрит мне в глаза», – мелькнуло в прыгающих мыслях Руслана.
 Один из держащих схватил приговорённого сзади за волосы и запрокинул голову ещё дальше, чуть ли не к спине. Тот захрипел что-то, снова силясь вырваться, но в этот момент сквозь шум в ушах до Руслана донеслось отдалённое: – Бей! – и с каким-то отчаянным визгом, вырвавшимся из самой его души, он вогнал узкое лезвие в небритое горло.
 Сталь с удивительной лёгкостью проникла в податливую плоть, не встречая никакого сопротивления, но когда Руслан потянул клинок на себя, послышался отвратительный хруст рвущихся хрящей. Обречённый засипел и судорожно задёргался, и Руслан уже остервенело рванул кинжал, до конца располосовывая мерзко скрипящую под лезвием кожу щетинистой шеи, откуда стремительно хлынул поток пузырящейся алой крови.
 Держащие тут же прижали отвалившуюся назад голову к окровавленной груди и повалили казнённого на помост лицом вниз. Тело продолжало конвульсивно дёргаться, стуча ботинками и издавая отвратные хрюкающие звуки всасываемой крови всё ещё лихорадочно работающими лёгкими.
 Руслан с недоверием посмотрел на свои покрытые красным руки и огляделся. Вокруг всё уже было почти закончено. Лишь на крайнем правом помосте низко склонившийся курсант наносил торопливые удары острием по залитой кровью, но не перерубленной до конца шее обречённого. Наконец он выпрямился и торжествующе взметнул над головой алое лезвие.
 – Аллах акбар! – взорвалась рёвом напряжённая толпа.
 – Аллах акбар! – неожиданно для себя завопил Руслан, потрясая кинжалом. – Аллах акбар! Аллах акбар!!!

 Его обступили десятки людей, крепко хлопая по плечам и возбуждённо крича что-то, что он слышал, но не мог понять. У самого уха он расслышал спокойные слова Абу-Бакра: – Молодец, брат! С этого дня можешь считать себя настоящим къонахом! [19]
 Когда тела казнённых, обернув в саваны, поволокли к реке, посвящённые выстроились перед крайним помостом.
 – Поздравляю вас, братья! Теперь вы все – славные рыцари Джихада. – обнимая каждого по-очереди, говорил Абу-Бакр. – Идите омойте с себя кровь и возвращайтесь на праздничную церемонию. На погребальной молитве вам присутствовать не нужно.

 Весь этот кошмарно-необыкновенный день Руслан не мог избавиться от дрожи торжественного возбуждения. Как ни странно, его не только не тошнило, но наоборот разыгрался какой-то волчий аппетит. До позднего вечера, едва завидя еду, он тут же набрасывался на неё, словно пытаясь пищей окончательно вытеснить из себя время от времени всколыхивающийся осадок неприятия случившегося. Ощущения чем-то напоминали о том, как он первый раз в 16 лет попробовал алкоголь: нечто дотоле запретное и вместе с тем притягательное, делающее его существом уже другого сорта.
 И действительно, он сам себе казался совсем иным, незнакомым человеком, с ужасом и одновременно упоением всматривающимся со стороны в себя нового и прежде незнакомого. Он осознал вдруг, что отныне лишение чужой жизни перестало быть невозможной и даже неприятной мыслью. При переживании момента казни вновь и вновь, в нём, перекрывая тошнотворную гадливость, будоражаще поднималось нечто первородно-тёмное, о существовании чего в себе он раньше даже не подозревал.
 «Так вот ты, оказывается, какой – голос крови!» – изумлённо думал Руслан бессонно извиваясь ночью на своей лежанке.
 Первая ночь прошла в каком-то полубреду, зато после этого несколько ночей он спал словно убитый, даже не вспоминая о происшедшем.
 Потом внезапно накатило обострившееся понимание того, что он своими-руками-убил-человека, и Руслан без сна лежал на спине, время от времени бессмысленно пытаясь в темноте рассмотреть собственные ладони, с дрожью ощущая, словно наяву, омерзительное скрипение податливой плоти под отточенным клинком.

 Излечила его церемония посвящения следующих семи ребят ровно через неделю, на которую он шёл неохотно, с нарастающим внутренним сопротивлением. Однако всеобщая праздничная взбудораженность постепенно захватила и его, и когда толпа взревела «Аллах акбар!», Руслана, вопящего вместе со всеми, пронзила вдруг острая зависть к друзьям, потрясающим на помосте окровавленными кинжалами. С неожиданно восторженным трепетом он признался себе, что не прочь испытать это невероятное ощущение ещё раз.
 С каждой новой церемонией колебаний становилось всё меньше. «Это – преступники и враги, – наконец решительно провёл он чёткую грань, отбрасывая казнённых за пределы человеческого рода. – Аллах вынес им смертный приговор, значит для Него они перестали быть достойными жизни. Я и мои друзья лишь с честью исполняем Его волю».
 И всё же он не выдержал и как-то спросил Абу-Бакра: – Почему для ритуала выбрали именно нашу группу? Ведь в лагере полно ребят, которых специально учат здесь лишь убивать.
 Абу-Бакр внимательно взглянул на него и ухмыльнулся: – Они ещё успеют напиться крови – их посвящение будет в бою. А вам надо знать, как она пахнет. Помнишь, как у Пушкина: «Суха теория, мой друг...»!
 – Это не Пушкин, это «Доктор Фауст», – машинально поправил Руслан, поражаясь из какого уже чуждого ему мира всплыла в памяти эта фраза.


 К середине мая посвящения закончились. Занятия ещё шли в заведённом ритме, но по поведению преподавателей и нарастающей озабоченности Абу-Бакра чувствовалось, что их пребывание в лагере близится к концу.
 Вскоре ребята стали один за другим исчезать. Как правило, на несколько дней исчезал с ними и Абу-Бакр, потом появлялся ещё более озабоченный чем прежде. Руслан сразу понял, что всё это означает, и с волнением ожидал своей очереди.

 Наконец Абу-Бакр с необычной для себя торжественностью подозвал его к себе: – Вот и твоё время пришло, Ибрагим. Бисмиллах! Готовься – завтра уезжаем в Пятигорск, оттуда – в Москву.
 – Я готов! – с радостным возбуждением отозвался Руслан, и Абу-Бакр, довольно осклабившись, хлопнул его по плечу своей ручищей: – Молодец, брат! Ты был здесь одним из лучших, на тебя мы возлагаем особые надежды.
 Он знaком указал на покосившуюся облезлую скамейку. – У нас ещё будет время поговорить, но можно уже сейчас обсудить некоторые детали.
 – Вас научили многому, тем не менее постичь все тонкости их жизни можно лишь долго живя среди них, поэтому поначалу веди себя скромно, больше осматривайся. Ты – человек спокойный, но горский темперамент скрыть трудно: избегай конфликтных ситуаций, где он может проявиться.
 Все документы, прописка, у тебя будут в полном порядке, за это не беспокойся. Но незнание каких-то реалий может вылезти в любых мелочах, поэтому твоя легенда такая: родители погибли при выполнении важного правительственного задания, и ты воспитывался в специальном детском доме под Москвой. Слово «специальный» до сих пор действует на большинство русских магически – они с умным видом кивают и вопросов больше не задают.
 – Чем я буду заниматься в Москве?
 – Поступишь в Сеченовский институт – бывший 1-й Мед, ну ты лучше меня знаешь. Там уже всё подготовлено. Квартиру тебе сняли, денег дадим на несколько лет вперёд, но трать с умом. Спокойно учись, обживайся, обрастай знакомствами, полезными связями, обязательно женись на москвичке, чтобы было проще после выпуска остаться в Москве. Я уж не говорю о том, что ты обязан постоянно держать себя в бойцовской форме, ежедневно делать комплексы упражнений. Когда появлюсь – первым делом это проверю. Если дурака валял, мало не покажется! – он двинул его уже по другому плечу и захохотал.
 – А как мне выходить с вами на связь?
 – Когда настанет время, найдём тебя сами. Но на самый крайний случай – запомни московский телефон: 453-6789. Трубку снимут после седьмого сигнала. Звонить только если нужна немедленная помощь, и другого выхода нет.
 Абу-Бакр помолчал и пристально посмотрел на него: – Мне известно, что, несмотря на маски, вы уже отлично знаете другу друга. Закон таков: не общаться со своими, при встрече не признавать никого ни при каких обстоятельствах. Только после фразы «Время искупления пришло». И только если при этом человек назовёт тебя – Ибрагим. Во всех остальных случаях любого узнавшего тебя необходимо как можно скорее уничтожить.
 Руслан невольно вздрогнул.
 – Ну, как это делается, мы тебя хорошо выучили, – широко улыбнулся Абу-Бакр. – А если самому справиться трудно – телефон ты запомнил. Повторяю: только на самый крайний случай. Без нужды ребят не подставляй.
 Он встал. – Завтра в дороге обсудим ещё кое-какие мелочи. А теперь ступай на беседу к шейху – у Всевышнего для тебя свои наставления... Что-то ещё? – спросил он, заметив жест Руслана.
 – Да, вопрос. А что если... ну, если ничего этого вообще не понадобится?
 – Понадобится, – неожиданно резко сказал Абу-Бакр и сплюнул. – Валлахи [20], теперь это уже не может не понадобиться!


 5 июня 1993 года
 Москва

 Где-то вдалеке, эхом гудков отдаваясь в углах почти пустой квартиры шумел медлительной рекой проспект Вернадского. Руслан оторвал голову от учебника химии и посмотрел на улицу.
 Уже плыли, подрагивая, голубоватые сумерки тёплого московского вечера, в домах зажигались ранние окна. С десятого этажа город во вспыхивающих золотом огоньках казался куда привлекательнее, нежели белесым днём – в нём словно появлялась какая-то грустная тайна. Руслан вздохнул.

 Москва неприятно поразила его. Она, ничуть не стесняясь, прямо с вокзала предстала перед ним неряшливой, суетливой, крикливой торговкой, словно внезапно постаревшая жещина, забывшая своё именитое происхождение и демонстративно переставшая заботиться о внешности. Испарилась без следа былая имперская спесь, надменное достоинство – жителей столицы как будто поголовно заменили на жуликоватых, ушлых провинциалов в одинаковых серо-чёрно-коричневых одеждах, с оглядкой шныряющих по едва освещённым улицам.
 Замусоренные проспекты, беспорядочно громоздящиеся у станций метро металлические доты торговых палаток и гаражей, уродливо зарешеченные окна первых этажей и полупустых магазинов – такого запустения он не мог себе представить и в Грозном.
 У Руслана сразу пропал азарт покорять этот город – невелика честь соблазнить опустившуюся старуху, пусть даже и царского рода. «Да, дела у России видимо действительно плохи, – задумчиво решил он. – Выходит, правду нам рассказывали на занятиях».
 Возможно по причине разочарования в Москве он сразу же набросился на учебники. Голова, за эти полтора года очистившаяся от логической информации, с лёгкостью впитывала подзабытый объём школьной программы, когда-то казавшийся огромным. Многие страницы он сразу запоминал чуть ли не наизусть.

 Как всегда совершенно неслышно в комнате возник силуэт Абу-Бакра, и лишь потом скрипнула, закрываясь, входная дверь. Руслан, в который раз изумился про себя, каким образом при столь внушительных габаритах тот умудрялся перемещаться так легко и бесшумно. В варёных джинсах и «адидасовской» футболке, коротковатые рукава которой распирала бугристая мускулатура, он был похож на иноземного спортсмена.
 Со стуком опуская на пол большую сумку, Абу-Бакр неодобрительно покосился на него: – Э-э! Сидишь тут целый день, дурака валяешь. Пошёл бы на танцы, в ресторан, на людей посмотреть. А то в лагере одичал совсем, забыл уж поди, как с мяхкри [21] знакомиться. Зачем тебе сейчас этими науками мозги засорять?
 Руслан недоумённо взглянул на него: – Как зачем? Ведь экзамены в институт уже через месяц!
 Абу-Бакр пренебрежительно махнул рукой: – Забудь! Экзамены ты сегодня уже сдал. Все, кому надо, своё получили.
 – Зачем нужно было деньги тратить?! Я и сам поступлю!
 – Ха! Знаешь, сколько сейчас стоит «сам»? Ты не забывай, что это Москва, брат. Короче, тут рисковать нельзя – от тебя уже потом потребуется учиться хорошо, чтобы в правильное место попасть. А пока – становись москвичом, гуляй, расслабляйся!

 Он возбуждённо прошёлся по комнате, нырнул на кухню, вернулся с открытой бутылкой кефира в руке и одним гулким глотком опорожнил половину.
 – Ну, кажись, сработали неплохо! – одобрительно поглядев в окно, прогудел он. – Сегодня наши ребята себя в деле по-настоящему показали.
 Руслан вскочил на ноги: – Что, началось?!
 Абу-Бакр хищно засмеялся: – Всё началось уже давно, брат – а сейчас просто продолжает идти в нужном направлении.
 Вторым исполинским глотком он прикончил бутылку и с сожалением поставил её на подоконник. – Сегодня наконец разогнали в Грозном этот долбаный парламент. Штурмовать пришлось с бронетехникой – окопались твари продажные! Но ничего, грамотно вышло: наши все целы, зато кого надо – под шумок замочили, теперь у Президента руки свободные.
 – Так что там вышло, расскажи! – попросил Руслан. – Я и не знаю толком ничего! Вы же нам даже газет читать не давали.
 – Э-э, брат! – пренебрежительно отмахнулся Абу-Бакр. – Ты этим газетам не верь! Такого напишут, что маму родную уважать перестанешь. Всё, что нужно – мы в вас вложили. Истину! – он назидательно понял толстый волосатый палец.

 Из своей бездонной сумки он извлёк несколько свёртков, сокрушённо покачивая головой: – Шайтан побери эту Москву! Поверишь ли, брат, зашёл в магазин у дома – от пола до потолка всего два продукта: растворимая лапша да джин «Капитанский»! К ларькам у метро возвращаться со взрывчаткой в сумке уже не стал. Ты не знаешь, как этот адский джин пить можно?
 – С тоником, – машинально ответил Руслан.
 – Короче, ставь тогда чайник – тоник заваривать! Для тренировки, – многозначительно добавил Абу-Бакр, поймав его недоумённый взгляд.

 Со степенным кивком запив полстакана джина дымящейся лапшой из чашки, он через стол благостно посмотрел на Руслана: – Давай, брат, теперь подумаем, каким врачом тебе лучше стать.
 Руслан, пригубив джин, на мгновение замялся: – Ну, наверное хирургом, как отец.
 – Э, нет, хирургом не пойдёт, – решительно отрезал Абу-Бакр. – Без связей зашлют в какую-нибудь тьмутаракань, обратно в Чечню русским солдатам руки-ноги ампутировать, ха-ха-ха! Надо какую-нибудь специальность дефицитную, чтобы в Москве после выпуска оставили. Типа анестезиолога. Им хотя платят и немного, зато возможности для наших дел большие – кто там разберёт, чего ты там кому вколол?

 От идеи стать хирургом Руслан отказался с малодушной лёгкостью. Ему было прекрасно известно, какой трудный путь необходимо пройти, чтобы почувствовать себя настоящим хирургом. А раз уж теперь медицинская специальность будет лишь прикрытием его настоящего дела, так чего же ради упираться?
 К тому же, хотя в семье было как-то само собой давно решено, что он пойдёт по стопам отца, внутренне Руслан не чувствовал в себе столь мощных душевных сил. Он хорошо помнил, каким опустошённым приходил домой отец после многочасовых операций, как болезненно переживал редкие неудачи, надолго запираясь в своём кабинете.
 В один из таких вечеров мать попросила его позвать отца к ужину: – В третий раз на стол всё ставлю, зову, а он меня как будто не слышит!
 Преодолевая робость, Руслан, тихо постучавшись, вошёл в полутёмный кабинет отца. Тот сидел у стола, опустив голову, перед ним тускло поблескивал треугольный графинчик, в котором он держал спирт.
 – Папа! Ужин готов, – негромко позвал Руслан.
 – Спасибо, поужинайте без меня, – совершенно трезвым голосом отозвался отец. – Мне подумать надо.
 – О чём?
 Отец поднял голову. – Имел ли я право так поступать. – Он помолчал. – Видишь ли, это была плановая паллиативная [22] операция. Надо было вырезать часть опухоли, чтобы человек пожил без мучений ещё два-три года. А я, когда уже вскрыл брюшную полость, вдруг подумал: чем чёрт не шутит? Дай-ка рискну и удалю всю опухоль. Может быть получится избавить его от этой гадости совсем. Человек молодой, сильный, жить да жить ещё...
 – И... и что?
 – И не получилось. Слишком далеко всё зашло, а тут ещё медсёстры стушевались – в-общем, кровотечение так и не удалось остановить.
 – Но раз уже настолько запущено было, ему ведь по любому жить недолго оставалось?
 Отец помолчал. – Это так, но он не хотел сейчас умирать. У него дочь беременная, он своего первого внука мечтал увидеть. Спросил меня перед анестезией: «Бекмурат, я ведь не умру?» И я сказал ему: «Нет». А потом, когда его жизнь была в моих руках, решил за него.
 Он медленно наполнил рюмку из треугольного графина. – Вот я и обдумываю сейчас: насколько хирург должен чувствовать себя богом, а насколько – простым слабым человеком. Иди.
 Руслан постоял ещё немного, но в кабинете надолго воцарилось полное молчание, и он на цыпочках вышел из комнаты, тихонько прикрыв дверь. Ни богом, ни слабым человеком чувствовать себя ему не хотелось.
 Ещё не раз после этого случая у него возникало ощущение, будто отец без жалости сокращает собственные годы, пытаясь за счёт них продлить жизни своих больных.


 Почти весь следующий день они обсуждали бесконечные детали, а ближе к вечеру за Абу-Бакром заехал молодой чеченец по имени Муртаз, который встречал их в день приезда на вокзале и сразу не понравился Руслану своей заносчивостью и самоуверенными манерами. Высокий и широкоплечий, в ладном спортивном костюме он и сейчас явно любовался собой, по-хозяйски прохаживаясь по маленькой квартире и заглядывая во все углы.
 – Ну, удачи, брат! – на прощание сжал Руслана в медвежьих объятьях Абу-Бакр. – Завтра Муртаз привезёт тебе документы и деньги, а дальше – всё будет зависеть от тебя самого. Помни чему учили, помни своих братьев, помни кто ты.
 – Не забудет! – фамильярно хохотнул Муртаз. – А если что – мы напомним!
 Абу-Бакр искоса сверкнул на Муртаза недобрым взглядом. – Что делать в крайних обстоятельствах ты знаешь, – закончил он напутствие. – Да будет доволен тобою Аллах!
 Он взвалил на плечо свою огромную торбу. Звякнула, закрывшись дверь, и Руслан впервые за многие месяцы остался наедине с собой. Теперь к этому ощущению необходимо было привыкать. Он расстелил на полу маленький коврик и сосредоточенно опустился на колени.

 С самого утра Руслан не выходил из дома, читал учебники попеременно с привычными спортивными упражнениями и молитвами, ожидая появления Муртаза.
 Тот позвонил уже поздно вечером: – Короче, у меня тут дела важные, заехать не успеваю, – заговорил он озабоченным тоном. – Но отдать тебе всё нужно сегодня. Подъезжай в Грохольский переулок, это метро «Проспект мира». Встретимся через час у входа в Аптекарский огород.
 – Какой огород? – не понял Руслан.
 – Ну ты и гурон! – недовольно буркнул Муртаз. – Ботанический сад МГУ так называется, там увидишь.
 – Бык [23] ведь сказал: ты сам привезёшь, – не смог сдержать раздражения Руслан.
 В трубке послышались какие-то странные звуки – казалось, что Муртаз смеётся. – Послушай, брат, – серьёзно заговорил наконец он. – Ты здесь только что из аула, а я знаешь уже сколько таких орлов по Москве пристроил? Говорю тебе: у меня важные дела, встречаемся через час – ты понял меня?
 – Понял, – проворчал Руслан. Игра в Штирлицы начиналась как-то бестолково – и ведь не пожалуешься никому!
 У метро он купил ещё дымящийся чебурек, но подозрительно обнюхав его, есть не стал и бросил в переполненную урну, несмотря на сосущий голод. Обошёлся припасённым в кармане шоколадным батончиком.

 Муртаз ожидал его при входе в парк в тени развесистого дерева. – Марша вогийла [24], брат! – произнёс он, делая уверенный шаг навстречу. – Молодец, не опоздал. А то я уже на иголках.
 Он извлёк из-за пазухи увесистый целлофановый пакет: – Вот держи: бабки 40 штук, а это – твой паспорт, московская прописка, водительские права – лучше не бывает! Теперь ты – Дунаев, Руслан Борисович. Имя сильно другим делать не стали, чтоб если вдруг что – была отмазка, будто поменял, боясь притеснений. Но до такого не дойдёт, инше Аллá! [25] Короче, всё везде на мази. Что дальше делать – ты лучше меня знаешь. Ну давай, я полетел – у меня там разборки крутые.
 Приобняв Руслана, он всё же не удержался от кичливого внушения: – И смотри не дури – меня поставили за тобой всё время присматривать. Готовься. Дела будут серьёзные, я тебе обещаю. Удачи, брат, да поможет тебе Аллах!

 Он покровительственно хлопнул Руслана по плечу и лёгким шагом направился вглубь переулка. Руслан продолжал стоять в тени дерева, глядя ему вслед, как вдруг из темноты подворотни навстречу Муртазу вышли две тёмные фигуры. По тому, в какой небрежной позе тот остановился перед ними, Руслан понял, что это свои. Он хотел уже повернуться и идти, но внезапно за спиной Муртаза возник третьий силуэт, который неспешно приставил к его затылку огромный ствол пистолета, и тут же Муртаз, дёрнувшись, рухнул на землю бесформенным мешком.
 Руслан окаменело наблюдал из полумрака, как двое нагнулись над лежащим телом, деловито обшаривая карманы. Внезапно один из них поднял голову и, пристально поглядев в сторону притаившегося Руслана, дружески помахал ему рукой, а потом сделал решительный жест: уходи!
 Повинуясь, Руслан вышел из укрытия и не оглядываясь пошёл в сторону шумящего проспекта, стараясь не слишком убыстрять шаги. «Дела будут серьёзные» – звучал в его голове весёлый голос Муртаза.

Читайте полный текст романа в электронной версии.




Купить книгу в электронном формате - $2.00
Format:

ПРИМЕЧАНИЯ:

[ 1] Ичкерия – внутренняя область Чечни, считающаяся колыбелью чеченцев, откуда произошли все «чистые» чеченские тейпы. Название, по одной из версий, образовано от кумыкского «ичи гери» – ровная местность среди возвышенных гор. Это имя было дано самопровозглашённому государству в июне 1991 г.
[ 2] Абдурахман Геназович Авторханов (1908-1997) – историк-советолог, писатель, публицист и общественный деятель, доктор политических наук. Эмигрант, активный борец со сталинским и советским режимом.
Авторханов с молодости попал в партийную элиту СССР, но в 1937 г. был арестован, подвергался пыткам и имитации расстрела, однако впоследствии оправдан судом. Во время войны перешёл линию фронта с предложением немцам союза с восставшей Чечнёй. После войны был профессором американской военной академии и председателем её Ученого Совета.
Написал целый ряд авторитетных книг по истории СССР и его системе власти.
[ 3] «Гуронами» городская чеченская молодёжь в те годы презрительно называла джигитов из горных аулов, приезжающих в столицу развлечься.
[ 4] Мунафик – в Исламе: лицемер, внешне демонстрирующий показную веру и приверженность к добру, скрывая истинное пристрастие ко злу.
[ 5] Яхь – дословно: лик, лицо, приличие. Издревле культивируемый у чеченцев комплекс моральных качеств, включающий в себя мужественность, достоинство, стремление быть лучшим во всём. Многие героические сказания, песни и притчи традиционно заканчиваются словами: «пусть не рожает мать сына без «яхь».
[ 6] Ги – спортивное кимоно.
[ 7] Участник джихада называется муджахидом (моджахедом). Погибший моджахед считается шахидом, то есть засвидетельствовавшим свою веру перед Аллахом.
[ 8] Слово «мизан» в Коране обозначает истинную меру весов. Речь идёт о весах, на которые будут положены деяния людей с целью определить их окончательную судьбу в День Страшного суда.
[ 9] Гяур (или Кяфир) – отрицающий Бога, неблагодарный Богу, неверующий, язычник
[10] Одно из самоназваний чеченцев – «нохчи» – что означает «сыновья Ноя».
[11] Вайнахи – группа народов Северного Кавказа, говорящих на родственных нахских языках: чеченцы, ингуши, некоторые другие малые народности.
[12] Чеченским мужчинам положено знать своих родственников до 7-го колена, женщинам – до 8-го.
[13] Зинa – прелюбодеяние, блуд
[14] Гунда – долгий, усиленный носовой звук буквы Н. Отсюда – «гундосить».
[15] Мюрид (арабск.) – ученик (дословно «сила воли», «самоуважение»), желающий посвятить себя исламу и овладеть основами суфизма.
[16] Зикр – коллективное радение. Согласно традиции, обряд символизирует кружение ангелов вокруг трона Аллаха.
[17] Фаджр (заря) – утренний намаз
[18] Бисмиллах – (во имя Аллаха) по убеждениям мусульман, произнесение этой фразы превращает совершаемое после этого дело в поклонение Всевышнему. Поэтому каждый мусульманин должен произносить её перед началом трапезы, перед входом в дом, перед поездкой, перед началом любого дела или поступка.
[19] Къонах – в буквальном переводе с чеченского – «достойный муж». Заповеди, которым он обязан неукоснительно следовать, сродни кодексам японских самураев и европейских средневековых рыцарей. Одна из заповедей гласит, что «истинное мужество проявляется в терпении и умении управлять собой и ситуацией. Безумная храбрость – это мужество с закрытыми глазами, она простительна юнцу, не знающему цены ни своей, ни чужой жизни. Храбрость къонаха – это мужество знающего, осознанный шаг навстречу смерти.»
[20] Валлахи (арабск.) – клянусь Аллахом; воистину.
[21] Девушка (чеченск.)
[22] Паллиативный – приносящий временное облегчение.
[23] Бакр – по-арабски «бык»
[24] Традиционное чеченское приветствие, означающее «Приходи свободным!»
[25] Инше Аллá (арабск.) – если позволит Аллах; да будет на то воля Аллаха