Do not remove this string - important Do not remove this string - important Do not remove this string - important

 


 

БЕЗ ЗАНЕСЕНИЯ В ЛИЧНОЕ ДЕЛО

«Жизнь даётся. И прожить её нужно»»

(адаптированный Н. Островский)


«Ну надо-ж так – кругом пятьсот,
и кто кого переживёт,
тот и докажет, кто был прав, когда припрут»

(В. Высоцкий)

С трудом разлепив веки, я не сразу понял, где нахожусь. Снилось что-то очень яркое, цветастое и вплоть до тончайших оттенков ароматов похожее на реальность. Впрочем, такие сны с полным выпадением из действительности, стали для меня обычными в этой проклятущей Монголии, на которую у Бога не хватило ни красок, ни запахов, если, конечно, не считать опостылевшей вони бараньего жира и солдатских портянок. .
  В окне трясущегося грузовика нудно плыл всё тот же однообразный жёлтовато-серый пейзаж. За два с половиной года службы в гобийской пустыне я уже настолько отвык от зелёного цвета, что в отпуске спьяну порой невольно шарахался от деревьев, колышащиеся ветки которых чудились мне косматыми лапами живых существ.
 Я потряс головой и покосился на водителя. Солдат всё так же напряжённо вглядывался в ровный горизонт, время от времени деловито подкручивая то вправо, то влево руль пылящей по бездорожью машины.
 «Интересно, знает он, куда едет, или прикидывается?» - с подозрением подумал я, доставая из планшета карту.
 Привязываться к местности требовалось как можно чаще. В нескольких километрах от нас лежала граница, и отклонившись даже ненамного от верного направления, можно было запросто оказаться в Китае со всеми вытекающими печальными последствиями. Такие случаи уже бывали, и тот, кто ненароком попадал в гости к «братьям навек», там навек и оставался. По крайней мере, ни о ком из пропавших никаких вестей больше не поступало, и я был далёк от мысли, что даже знание языка смогло бы выручить меня в такой ситуации.
 - Тормозни! – недовольно буркнул я солдату. – Разогнался, как на ралли Дакар-Париж. Мы никуда не торопимся, до Парижа ещё далеко. Главное – с пути не сбиться.
 - Так я-ж по этой дороге уж разов с двадцать туды-суды гонял! – оправдываясь, горячо забормотал водитель, нелепо взмахивая одной рукой. – Вон на ту сопочку поднимемся, а с неё видать речку сухую, а там повздоль её...
 - И где-ж ты тут видишь сопочку, Деревягин? Всё плоское как стол, – для порядка проворчал я, в душе признавая, что водитель, конечно, куда лучше меня разбирается в маршруте. – Ты вот мне на карте покажи, где мы сейчас?
 Солдат смущённо покосился на развёрстый передо мною лист и шмыгнул носом: - Не, товарыщ старшый лейтенант, мы не шибко учёные. По картам не могём.
 - То-то, не могём! – назидательно передразнил его я, разглаживая похрустывающие складки плотной бумаги и пытаясь определить хотя бы приблизительно, в какой точке этой практически белой страницы с небрежно набросанным пунктиром якобы существующего рельефа, пыхтит сейчас наш ЗиЛ-157.
 Единственной чёткой линией, тянущейся наискосок карты, была жирно прочерченная граница с Китаем, которой на реальной местности тоже не существовало, по крайней мере в виде контрольно-следовой полосы, воспеваемой передачей «Служу Советскому Союзу» – тщательно распаханной от горизонта до горизонта и отороченой грозными рядами колючей проволоки.
 Здесь граница являла собой лишь редко разбросанные сарайчики застав, на которых по-семейному, пася скот, коротали службу монгольские пограничники. Где-то раз в две-три недели цирики[1] усаживались вдвоём на одного верблюда и неспешно плыли в гости к соседней заставе километров за сто, попить кумыса и потолковать за жизнь. Это называлось патрулированием государственной границы.

 По неопытности я однажды едва не попал в нешуточный переплёт, понадеявшись на бдительность монгольских стражей. Во время учений наш взвод, где я оказался единственным офицером, совершая обходной манёвр отклонился от маршрута и я, раздражённый беспомощностью водителей и непригодностью компаса, стрелка которого рыскала во всех возможных направлениях, сбитая с толку бесчисленными монгольскими аномалиями, принял «командирское решение» дождаться темноты и идти по звёздам строго на юг, рассчитывая в конце концов упереться в границу и таким образом определить своё местоположение на карте.
 Однако около полуночи наш БТР влетел в небольшой солончак [2], и у него с залповым грохотом лопнули сразу два колеса, что со страху показалось мне взрывом боекомплекта. Пока вытаскивали БТР и чинили колёса, я, одумавшись, осознал, что идти ночью по такой местности действительно опасно. Не отвечая на лихорадочные вызовы штабной рации, благо ссылка на отсутствие связи была самым верным способом избежать разноса и необходимости выполнять бредовые вводные уже крепко поддавшего комбата, я устало велел бойцам устраиваться на ночлег.
 Только утром я понял, как нам повезло с солончаком. Высунувшись на рассвете из кунга[3] командирской машины, я, словно в продолжение кошмарного сна, увидел метрах в пятидесяти от себя густую цепь залегших автоматчиков, а прямо напротив машины ещё несколько человек в камуфляжной китайской форме, деловито расчехляющих крупнокалиберный станковый пулемёт.
 Крадучись будто напакостивший кот, я пинками разбудил солдат, от страха сделавшихся невероятно резвыми и толковыми, и мы под прикрытием угрожающе взревевшего БТРа медленно пятились назад по своим же следам, пока вдруг не заметили позади себя радостно нам машущих монгольских братьев по оружию.
 - А мы вчера видели, как ваша колонна мимо нас проехала! – торжественно объявил мне совсем не запыхавшийся начальник заставы.
 - Так почему же вы нас не остановили?! – опешил я.
 Приветливая улыбка и не думала сходить с коричневого лица монгольского лейтенанта: - Ну, мы, однако, сообразили, раз вы туда поехали, значит так надо...
 - А где граница тут у вас? Полоса? Как вы определяете, где земля ваша, а где китайская? - всё ещё не веря этому нонсенсу, продолжал допытываться я.
 - Полоса? – недоумённо переспросил монгол. – Не-е-е... Полосы у нас нет! Мы по камням всё видим.
 С тех пор пришлось переосмыслить выражение «граница на замке», и потому я старался держаться от неё как можно дальше. К тому же оставалось неизвестным, по каким камням определяют «свою» территорию сами китайцы.

 Однако на этот раз путь наш лежал строго вдоль пограничной линии на северо-восток, в направлении негусто населённого пункта Барун-Урт, за которым располагался второй отдельный пеленгаторный взвод разведывательного батальона ОСНАЗ. «Отдельный взвод» представлял собой заржавленную машину пеленгатора на высотке, обросшей иглами антенн словно неопрятной щетиной, да врытую в подножье сопки прокопчёную землянку, где обитали три бойца, возглавляемые старшим лейтенантом Алексеем Орлюком, по слухам бросившим пить в преддверии обещанной ему комбатом замены.
 К счастью, сейчас меня послали туда не для того, чтобы сменить Лёшку на боевом посту. Задача, которую поставил мне замполит батальона была до смешного примитивной. За сиденьем ЗиЛа погромыхивала кумачово-красная урна для голосования, а в планшете лежали четыре избирательных бюллетеня для выборов народного депутата СССР, которые офицеру Орлюку и его трём бойцам под моим наблюдением предстояло собственноручно опустить в опечатанную сургучом урну.
 Нелепость задания усугублялась ещё и тем, что в бюллетенях стояло одно единственное имя – Генерального Секретаря ЦК КПСС К.У.Черненко[4], что по канонам логики входило в противоречие с самим понятием «выборы», однако мне совершенно не хотелось вступать с замполитом в семантические дискуссии, поэтому я изо всех сил пытался изобразить воодушевлённый вид, с нетерпением ожидая окончания занудного инструктажа.
 - Это чреззычайно отвесссвенная и почётная мисссия, - назидательно внушал мне майор Кацапенко, питавший одинаково неистребимую страсть к водке и витиеватым выражениям. – Вам оказана выссокая чессть обесспечить воззможность выражения свободного волеиззъявления иззбирателей – иззбрать Леонида... э-эта... Консстынтина Усстиныча Черненко, выразившегося... выравзишего согласиеся э-э-баллотроваться по Кишинёвскому избирательному округу...
 Я подчёркнуто серьёзно кивал, едва сдерживая радость и пытаясь не морщиться ни от привычно окутывающего замполита алкогольного перегара, ни от отсутствия всякой логической связи между Кишинёвским избирательным округом и захолустным Барун-Уртским пеленгатором, ни от очевидного абсурда, будто мнение четырёх уже практически утративших человеческий облик «избирателей», полгода прозябающих посреди каменной пустыни, могут хоть как-то повлиять на судьбу Константина Устиновича и возглавляемой им державы с гордым именем СССР.
 Мне просто было в кайф, только что сменившись с дежурства по командному пункту, прокатиться, лениво подрёмывая, в тёплой кабине специально выделенного для «ответственной миссии» лучшего грузовика из автопарка, приобнять Лёшку Орлюка, которого я уже месяца четыре лишь невнятно слышал по радио, потом, сразу же, пока не остыл движок, сгонять с ним на охоту за козами, а уж затем, пока жарится парн?я козья печёнка, накатить под завязавшуюся беседу «за жизнь» любовно припасённой самогоночки.
 Я огладил приятно холодивший правую икроножную мышцу округлый бок 3-литрового «галлона» отборной «самги», чем-то напомнивший мне её автора – жену гвардейского прапорщика Прыщука. Воспоминания об умелых руках прапорщической жены вызвали неконтролируемую цепную реакцию притока крови к душе и другим жизненно важным органам, и я снова блаженно вздремнул, даже поленившись свернуть карту, а просто сунул её сбоку от сиденья. Да и действительно, зачем только мешать опытному водителю своими придирками? Главное – засветло добраться до Барун-Урта, а там уж и до точки рукой подать...
 По неведомой прихоти Морфея на этот раз мне приснилась другая пустыня – Ливийская, по имени Сахара, причём почему-то в радужно-счастливых тонах, хотя ничего особо приятного там со мной не происходило, и более того – именно оттуда и началась моя дорога в Монголию...

 В то, что меня распределили не просто в Монголию, а в самую южную точку высокогорной пустыни Гоби, я до конца не мог поверить даже после выдачи на руки предписания «в распоряжение Забайкальского Военного округа»[5]. Меня, молодого коммуниста, только что с чувством удачно исполненного «интернационального долга» воротившегося из Африки, с отличием сдавшего выпускные экзамены в ВИИЯ [6], получившего по этому случаю красный диплом и золочёные лейтенантские погоны – чтобы убыть в такую дыру!
 Это казалось настолько нелогичным, негосударственным подходом к использованию таких ценных кадров, к каковым тогда причислял себя я, даже не предполагая, до какой степени наплевать на высокопарные принципы и здравый смысл было той циничной машине, которая втихомолку распоряжалась нашими юными судьбами.
 Сказать по правде, мне и коммунистом-то пришлось стать во многом из-за той неожиданной африканской командировки. Нашу «китайскую» группу как-то миновала обычная судьба курсантов Военного Института, постоянно выдёргиваемых на полёты бортпереводчиками[7] по странам третьего мира, и мы, без потерь пережившие три года казармы, солидно перебрались в Институтскую общагу, с сарказмом прозванную «Хилтоном» предшествующими поколениями, продолжая основательно грызть яшму китайской грамоты, каждый втайне надеясь кто на свой высокий средний балл, кто на счастливую звезду, а кто и на потайную «волосатую руку» в недрах Главного Управления Кадров.
 Разумеется, мы догадывались, что добрая половина из нас поедет в распоряжение штабов войсковых соединений и частей Дальнего Востока и Средней Азии, столь густо усеявших линию длинной и недружелюбной советско-китайской границы, но юношеская самоуверенность беспрекословно зачисляла себя в другую половину, востребованную магическими аббревиатурами ГРУ[8], ГИУ ГКЭС[9], ну или на худой конец КГБ...
 Однако активная внешняя политика Советского Союза внесла решительные коррективы в нашу застоявшуюся было жизнь китаистов 4-го курса. После одного из утренних построений на 9-м этаже учебного корпуса нас срочно отправили не на поднадоевшие занятия, а в отдел кадров, где мы по несколько раз переписали длиннющие нудные анкеты, а оттуда – прямиком на Старую площадь для собеседования с одним из секретарей ЦК КПСС.
 Секретарь где-то задерживался, и после томительного 2-часового молчаливого ожидания в его аскетичной приёмной нам торжественно разрешили пройти в ведомственную столовую пообедать. Признаться, шагая по строгим ковровым дорожкам ЦК-овских коридоров, я нервно теребил в кармане оставшийся от недавнего родительского перевода одинокий рубль и прикидывал, хватит ли его, чтобы с достоинством попить чайку, делая вид будто я не голоден.
 Действительность едальни ЦК зародила серьёзное сомнение в научности политэкономии социализма. Помню, какой бесконтрольно-истерический смех вызвало у нас чтение скромно отпечатанного на машинке столовского меню: блин по-русски с красной икрой – 5 коп., блин по-русски с чёрной икрой – 15 коп., заливное из осетрины копчёной – 10 коп., клубника свежая со взбитыми сливками – 12 коп... Вокруг нас, бросая неодобрительные взгляды, расхаживали с демократичными подносами упитанные государственные мужи, которым цены в меню смешными не казались.
 Загадка срочного вызова в ЦК разъяснилась в кабинете наконец-то вернувшегося озабоченного секретаря: в свете резко обострившейся конфронтации Ливийской Джамахирии с США, Советский Союз продал полковнику Каддафи гору самого современного оружия, и посему нам предстояло срочно научить арабов им пользоваться. Знает ли секретарь, что мы переводчики китайского, а не арабского языка, поинтересоваться никто не осмелился. За границу хотелось всем, ну а объясниться с арабами можно было и по-английски.
 - Задача ответственная. Непростая. И возможно опасная, – поочерёдно обводя наши пацанские лица недоверчивым взглядом, угрюмо вещал секретарь. – Поэтому партийные билеты всем сдать в орготдел, на втором этаже. Партвзносы будут начисляться автоматически, в ливийских динарах, с ваших зарплат...
 Я робко кашлянул: - Извините, а комсомольский билет тоже в орготдел сдавать?
Секретарь вперился в меня ставшим неожиданно огненным взором: - А вы тут что, беспартийный, товарищ курсант?! Ведь я же сказал: к заданию привлечь только самых преданных членов партии...
 Начальник курса майор Гулькин резво вскочил, зачем-то надел фуражку и отдал честь: - Виноват, товарищ секретарь ЦК. Из них только восемь человек – члены партии. Остальные десять – комсомольцы. Но на самом хорошем счету! Курсант Баженов, например, отличник боевой и политической подготовки, спортсмен-перворазрядник, редактор стенгазеты и боевого листка...
 Испепеляющий взгляд партийного бонзы переместился с меня на начальника курса, за что я впервые в жизни испытал к тому благодарность: - Да у меня же инструкция! Резолюция ЦК КПСС: к заданию привлечь только коммунистов! Раз он у вас такой хороший – почему до сих пор в комсомольцах ходит? А?! Короче, товарищ Гулькин, у нас ещё три дня сроку: пока будут оформляться дела – принять всех достойных беспартийных в партию!
 «Ну, значит судьба», - садясь со смешанным чувством обречённости и облегчения, подумал я. Уже года полтора под различными предлогами я вежливо отклонял всё более настойчивые предложения стать членом, прекрасно осознавая, что до выпуска всё равно не отвертеться, и тем не менее по непонятным самому себе соображениям целомудрия всячески отодвигая это событие.
 «... За? Против? Воздержавшиеся? Единогласно. Товарищ Баженов, поздравляем вас с вступлением в ряды КПСС!»

 ...Пустынный Магриб[10] бесцеремонно взъерошил наши короткие курсантские причёски нежданно свежим средиземноморским ветром, перемешанным с ароматами буртукалей[11], густым дурманом крепчайшего кофе и терпким благоуханием выданного каждому на спецскладе Генерального Штаба югославского одеколона «Атташе».
 Котёл арабского мира, куда нас швырнули с головой, кипел страстями и событиями, мало совместимыми с устоявшимися представлениями о рациональности мирового устройства и элементарном здравом смысле.
 Дела назревали нешуточные. Провозгласивший себя «мессией арабского мира и продолжателем дела пророков Мухаммеда, Иисуса и Моисея» полковник Каддафи чуть ли не ежедневно грозился объявить Америке «тотальную войну» и обещал заодно стереть с лица земли государство Израиль.
 Как результат этих недетских амбиций на горизонте залива Сидра мрачно маячили авианосцы 6-го флота США, а небо с прерывистым шорохом чертили то американские палубные истребители, то МИГи с зелёной арабской вязью на бортах. Молодые ливийские лётчики, ускоренно натасканные в учебных центрах Краснодара и Иваново, истово рвались в бой. Невольно заражаясь их воинственным духом, в бой рвались и мы.
 Всё происходящее вокруг казалось первое время невероятно интересным и важным, создавая головокружительное ощущение причастности к мировой истории и погружения в реалии неведомой культуры.
 В Ливии были наглухо запрещены все виды развлечений, за исключением кино, представленного по сути единственным фильмом «Омар Мухтар – лев пустыни», снятого за ливийские нефтедоллары беспринципным Голливудом про национального героя войны с итальянскими оккупантами, добротно сыгранного Энтони Квином.
 Несколько других кинокартин, время от времени разрешаемых к показу в ливийских кинозалах, где было возможно находиться лишь на самом дорогом верхнем балконе амфитеатра, дабы не стать оплёванным и забросанным окурками кубинских сигар (сигареты в ту пору стали в Ливии страшным дефицитом из-за введённого Америкой торгового эмбарго), являли собой совсем уж низкопробные голливудские боевики.
 Их содержание было практически невозможно уловить ещё и потому, что оттуда нещадно вырезались любые сцены, едва мужчины приближались к женщинам на расстояние вытянутой руки, ну а к полуобнажённым красоткам на рекламных плакатах чёрными маркерами были тщательно пририсованы длинные штаны и до подбородков вздёрнутые водолазки.
 Ливийские женщины, считавшиеся одними из самых освобождённых на мусульманском Востоке, дружно вскакивали со своих мест в автобусе, когда в него входил мужчина, и не смели сесть покуда не усаживался он. (Справедливости ради следует отметить, что на третьесортных иностранцев типа нас, этот порядок не распространялся)
 Чадр дамы не носили, хотя большинству они пришлись бы весьма к лицу, ибо щёки, лбы и носы многих замужних тёток были густо испещрены татуированными знаками кланов и семейств, собственностью которых женщина становилась после свадьбы. Наиболее ценными невестами, за которых давали самый большой калым, считались девочки из кочевых бедуинских племён, не знавшие никакой грамоты. Редкие девушки, умудрившиеся получить школьное, а тем более высшее образование, автоматически переходили в разряд невест низшей категории.
 Во многих семействах бытовал обычай клиторэктомии дев, поскольку для женщины считалось совершенно излишним испытывать удовольствие от полового акта и вдобавок сводило на нет соблазнительность супружеских измен.
 Характерной для ливийских рынков картиной являлось семейное шествие, возглавяемое гордо поигрывающим ключами от автомобиля хозяином гарема, за которым семенила вереница закутанных тёток с огромными мешками на плечах.

 Вызов ко Второму секретарю посольства СССР в Ливии, сильно изменивший мою дальнейшую судьбу, пришёлся почему-то в аккурат на праздник Ураз Байрам.
 Честно сказать, наступления этого праздника я ждал как никакого другого до этого в своей жизни. Этот день знаменовал окончание месячного поста священного Рамадана, во время которого мусульманам запрещено принимать пищу и питьё от восхода до захода солнца. Этот выдавшийся необычайно жарким даже для Ливии месяц, когда температура уже с утра легко перепрыгивала за 50 в тени, а на солнце турка с кофе закипала в песке за считаные секунды, тянулся необыкновенно долго.
 Нам, как поганым неверным, разумеется никто не запрещал пить и есть в любое время суток, однако глядя на осунувшиеся лица арабов, представлялось по меньшей мере нетактичным извлечь при них из рюкзака бутерброд или бутылку с тёплым «Севен-Ап».
 Ночь не приносила вожделенного избавления от жары. В сгустившейся темноте, казалось, было лишь труднее дышать. Полуденным солнечным зноем оставалось пропитано всё вокруг: обжигающие стены, кипяточная вода из крана, горячие подушки. Очень кратковременного облегчения можно было достичь лишь обернувшись в мокрую простыню и постояв в ней пару минут перед включенным на полную мощность вентилятором, но такой способ таил в себе кошмарную возможность незаметно подхватить крупозное воспаление лёгких.
 Однако жара и злющие от поста арабы были бы ещё пол-беды. Главным источником всё нарастающего предпраздничного раздражения являлись бараны. Проблема заключалась в том, что в первый день разговения после уразы полагалось повсеместно резать ягнят и устраивать обильные пиршества. Ради этого события тысячи агнцев откармливались и холились на всех балконах и крышах разноэтажных кварталов Триполи.
 Предчувствуя свой близящийся конец, эти твари вопили в унисон ночи напролёт со всё нарастающей интенсивностью, так что забыться в атмосфере адской жары, вони бараньих испражнений и многоголосого предсмертного ора было совершенно нереально.
 Вот почему я подобно самому правоверному магометанину каждую ночь с фанатизмом вглядывался в светящееся чужими созвездиями небо, тщась отыскать там признаки нарождения молодого месяца, означающего завершение Рамадана...
 И вот этот благословенный день (вернее ночь) Аллах наконец послал на измученную Землю. Вдохновенные завывания муэдзина на ближайшем минарете, изрядно доставшие за предыдущие месяцы, показались мне просто вершиной вокального изящества, от которой на глаза непроизвольно навернулись слёзы безотчётного счастья.
 Утром я шагал по триполитанским улицам, заполненным возбуждённо гортанящими арабами в перепачканных алыми пятнами белых одеждах, длиннющими ножами деловито рассекающими на куски сваленные в кучи безмолвные лохматые туши. Мстительно переступая через тёплые ручьи дымящейся, резко пахнущей бараньей крови, я держал свой путь в направлении советского посольства, пытаясь предугадать, зачем я мог понадобиться самом? Второму секретарю.
 В свои тогдашние 20 лет я уже не был девственно наивен, но достаточно компетентно просвещён, что должность секретаря в посольствах моей Родины за рубежом обычно являлась прикрытием резидента советской разведки, однако тем охотнее романтическое воображение под учащённый стук сердца рисовало важное правительственное задание, которое мне сейчас будет поручено. Я очень хотел тогда быть Штирлицем, ну чего скрывать?...

 «Второй» удостоил меня лишь вялым рукопожатием и буквально протолкнул сквозь кабинет во внутренний дворик, где одиноко прогуливался крепкий молодой человек с профессионально доброй улыбкой на умном лице.
 Он радостно шагнул мне навстречу и пытливо заглянул в глаза, одновременно плотно стискивая ладонь: - Капитан КГБ Одинцов. О-очень много хорошего о вас наслышан. Давно, давно хотел с вами побеседовать!..
 Продолжая говорить какие-то приятные слова, демонстрирующие его невероятную осведомлённость о моей короткой жизни, что сразу почему-то вызвало восторженный рефлекс неуёмного самопожертвования, он подвёл меня к небольшому фонтану и усадил на скамейку в призывной тени густого фисташкового дерева.
 - Здесь нам никто не помешает, - тонко усмехнулся он, бровью указывая на журчащую воду, шум которой по идее должен был заглушить наш разговор от настырно прослушивающих всё подряд врагов, и невольно так же тонко усмехнулся почему-то и я.
 Он ещё раз оценивающе посмотрел на меня, будто окончательно взвешивая, можно ли доверить мне важную тайну, но меня этот взгляд невероятно оскорбил – ведь мы уже вроде как бы практически стали близкими друзьями! Подметив эту перемену в моём состоянии, он тут же перераспределил давление: - Нет-нет, я уже вижу, что нам просто невероятно повезло с вами. Я даже поверить не мог, когда читал ваше личное дело! Вы именно тот, кто нам сейчас так необходим.
 Из дальнейшего разговора я с некоторым разочарованием выяснил, что объектом их интереса является всего-навсего какой-то китаец из Тайваня, специалист по авиационной радиоэлектронике, работающий по контракту на той же авиабазе «Мэйтиго», что и я.
 - У нас есть все основания полагать, - веско хмурясь, тихо внушал Одинцов, - что господин Ван является не тем, за кого себя выдаёт, а ни больше, ни меньше – резидентом одной из враждебных Советскому Союзу разведслужб...
 - И... и что я должен сделать? – проблеял я, живо представляя как мне тут же выдадут пистолет с глушителем и ордер на арест, а то и ликвидацию этого самого господина Вана.
 - Да ничего! Сейчас – совсем ничего, - опять стремительно потеплев душой, легко успокоил меня капитан. – Мы всё устроим сами. Важно, чтобы знакомство произошло естественно, чтобы он ничего не заподозрил. А для этого нам надо разработать вашу легенду: кто вы такой, откуда появились в этой Ливии, и почему господин Ван должен непременно проявить к вам интерес. Заметьте, не вы к нему – а он к вам!
 Я доверчиво кивнул.
 В последующие несколько часов я подвергся такому интенсивному воздействию на собственную подкорку, что к вечеру вполне всерьёз идентифицировал себя совсем с другой личностью.
 Откуда-то появился в основном молчавший, очень похожий на Мефистофеля брюнет, представившийся майором, который периодически брал за руку и до неприличия проникновенно заглядывал в глаза. Время от времени к процессу подключался и неожиданно воспрянувший и попахивающий дорогим алкоголем Второй секретарь, однако его подчёркнутый энтузиазм и сделанные невпопад замечания казались несколько искусственными.  Вечером я как автомат шагал обратно в гостиницу по уже опустевшим и непривычно тихим улицам, на которых застывшие ручьи бараней крови выглядели просто извилистыми полосами коричневой краски, и несколько ошалело повторял про себя, что меня зовут по-прежнему Михаилом Баженовым, но только теперь я более не курсант Военного Института, а являюсь студентом 1-го курса Института стран Азии и Африки, приехавшим в Ливию на стажировку по арабскому языку, однако хранящему в душе страсть к языку китайскому.
 - Представляете, как это должно его зацепить! – теряя порой самообладание, перекрывал нудное журчание фонтана восторженный Одинцов. – Он тут совсем в другом полушарии, и вдруг кто-то интересуется языком его родины! Вот ты, после пяти лет в Буэнос-Айресе...
 Смуглый майор Мефистофель, мудро поводя плечами, многозначительно добавлял своё: - Что самое важное, вы ни в коем случае не должны раскрыть, что знаете китайский. Вы должны показать, что хотите его узнать. Побудительным резоном мог быть, например, ваш дед, военный лётчик, его рассказы о Китае, китайские ордена за участие в Японской войне 45-го года. На антияпонские мотивы практически все китайцы клюют...
 Здесь мне очень захотелось ввернуть нечто о посвящённом моему прадеду Андрею Баженову автографе Новикова-Прибоя, случайно найденному в дедовской библиотеке на титульном листе «Цусимы» издания 1907 года, но я благоразумно промолчал. Неисчерпаемое дружелюбие капитана Одинцова наверняка имело свои пределы. Тем более что сам дед этот факт семейной биографии тщательно скрывал. Как, впрочем, и причины, почему он назвал одного сына Адольфом, а другого – Германом, упорно отказываясь изменить имена детей даже под давлением реалий той стальной эпохи...
 Само задание показалось оскорбительно простым. Мне предстояло лишь появляться в тех местах, где может оказаться господин Ван, и как бы невзначай демонстрировать свою любовь к иероглифам, простодушно дожидаясь проявления ко мне его интереса.
 К моему изумлению, всё сработало именно так, как рассчитали стратеги из советского посольства. Всего через несколько минут рассматривания «Зелёной книги»[12] на китайском языке в единственном книжном магазине Триполи для иностранцев, куда в один из вечеров спешно доставили меня КГБ-исты, я почувствовал, что кто-то стоит у меня за спиной.
 - Ни хуй ханьцзы, дуй будуй я?[13] – послышался над ухом мягко журчащий голос. Вздрогнув, я резко обернулся и увидел перед собой невысокого пожилого китайца, лучащегося добрейшей улыбкой. На миг показалось, что эти узкие мудрые глаза насквозь видят все наши мефистофелевские хитрости, да и многое другое, чего не знаю о себе я сам.
 - Ни... Ни хао, - очень естественно запинаясь пробормотал я. – Во ши... сюэшэн. Ни ши чжунго жэнь ма?[14]
 Характер Вана оказался под стать внешности на редкость радушным. Не знаю уж, что так проняло его в моей придуманной истории, только он тут же, восторженно ахая, потащил меня к себе домой, где наперебой с женой, мышкой-хлопотушкой Мэй Лин, принялся угощать всякими китайскими вкусностями и суетливо раскладывать на столике какие-то журналы и книги, приговаривая, что для учебных целей срочно выпишет из Тайваня специальные издания.
 Вскоре я уже чувствовал себя чем-то вроде их сына – не проходило и четверга, чтобы Ван не заезжал за мной после работы на своём стареньком «Пежо», а частенько я проводил у них и весь выходной[15]. Было очень похоже, что оба они искренне не чаяли во мне души, а вот мою душу всё сильнее и сильнее скребли кошки, поскольку после каждой встречи мне надлежало писать Одинцову подробные докладные записки.

 «...В 8:15 Вану позвонили. Звонок был, по-видимому, международный, т.к. слышимость была очень плохая – Ван постоянно переспрашивал, слышат ли его, и сам многократно просил собеседника повторить. Разговор продолжался 13 минут, вёлся в быстром темпе на китайском языке. Основного содержания уловить не удалось, так как я в тот момент находился на кухне с госпожой Мэй Лин, объяснявшей мне секрет приготовления соевого соуса, чтобы он щипал за язык именно в том месте и в тот момент, когда необходимо подчеркнуть истинный вкус блюда. В разговоре Ван часто повторял слово «фэйцзи» (самолёт), а в конце несколько раз сказал «нет проблем».
 За ужином Ван обмолвился жене, что звонил какой-то Цзян, был радостно возбуждён, много рассказывал мне о противоречиях личности Чан Кайши[16] и про русскую жену его сына.
 После ужина мы занимались чтением китайских журналов, которые Ван специально заказывал для меня на Тайване.
 Из дома Вана я вышел в 10 часов 11 минут вечера.»

 Я с отвращением наконец поставил точку. Штирлиц долбаный! Больше похоже не на доклад Юстаса Алексу, а на обыкновенную стукаческую телегу. Мама моя родная, как же это я незаметно до такого опустился?!

 - Это очень важная информация. Очень... – отрываясь от исписанного мною листа, многозначительно проговорил Одинцов. – Что-ж, спасибо за службу, как говорится. Мы очень довольны вашей работой, будем ходатайствовать о поощрении. Далёкая Родина гордится вами!
 За воротами посольства я остро почувствовал себя полным болваном. Чем они довольны? Что важного может быть в упоминании слова «самолёт» человеком, работающим на авиационной базе?! А что если он вообще никакой не резидент, а самый обычный китайский дядька, добрый и интеллигентный, а я тут своими записочками помогаю делать из него шпиона? А если это навредит ему или его замечательной Мэй Лин? А если с ними из-меня что-нибудь случится?...
 Бесконечная круговерть этих вопросов в голове становилась всё настойчивей и не давала спать, хотя после казни ненавистных баранов и нескольких суток буйных праздненств с факелами, в Триполи по ночам воцарялась благодатная тишина. Но так паскудно я себя ещё не ощущал ни разу в жизни – порою невыносимо хотелось содрать ногтями с лица эту приклеившуюся мерзко-дружелюбную улыбочку а-ля капитан Одинцов.
 «Что же делать? Что же теперь делать?...» - беспомощно повторял я про себя, воспалённо глядя в белеющий над головой потолок, пока вдруг однажды под утро откуда-то из глубины полусонного бреда не возник ответ до того простой и ясный, что я облегчённо во весь голос рассмеялся.
 На соседней кровати заворочался сонный Сашка Бутенко, поднял руку, вглядываясь в приобретённые на днях в хануте[17] блестящие в темноте «Сейко». – Ты чего, охренел? Пол-пятого только! - жалобно пробормотал он, - Мне ещё целый час спать...
 - А вот пошли все в жопу! – жизнерадостно отозвался я и ещё раз засмеялся. – Все дружно, строем – в жопу!!
 К бедолаге Бутенычу эта моя установка никак не относилась, и он видимо сразу это осознав, ещё раз любовно оглядел «Сейко» и почти моментально снова захрапел.
 Я едва дождался утра, чтобы позвонить по телефону посольства и произнести глупую закодированную фразу: «Это Васильев. Ко мне по ошибке ваша почта попала. Семь конвертов», что означало «имею важное и срочное сообщение. Встреча в 7 вечера в посольстве».
 - Понял вас, - дикторским голосом отозвался дежурный, - Передам почтальону, он позаботится.
 В половине седьмого я уже переминался у ворот посольского особняка на тихой улочке Кемаль. Почему-то меньше всего мне хотелось присутствия на встрече майора Мефистофеля. Меня страшило, что от его вкрадчивой аргентинской улыбки я с лёгкостью смогу изменить столь болезненно принятое решение.
 К счастью, в кабинете оказались лишь Одинцов и Второй секретарь. Капитан с преувеличенным вниманием подвинул мне стул: – Итак, слушаем вас.
 - Вы знаете... – неуверенно начал я, старательно подбирая интонацию к уже десятки раз обдуманным словам, не желая обидеть хороших людей, задержавшихся из-за меня после работы на служебном месте. - Я, наверное, не смогу больше этим заниматься...
 - Постойте, постойте! – махнул рукой капитан, как будто продолжая давно начатый спор, – Если вы имеете в виду, что для вашей работы недостаточно стимулов, то могу сказать, что Москвой принято решение...
 - Нет, я не это имею в виду, - смиренно прервал его я. – Я имею в виду, что не могу этим заниматься.
 Теперь они оба внимательно разглядывали меня. – Вы же понимаете, - мягко заговорил Одинцов, - как важно для Родины то, что вы сейчас делаете. И Родина воздаст это сторицей.
 - Я это понимаю, - понятливо ответил я. – Но заниматься этим не могу.
 Инициативу взял в свои руки Второй секретарь. Его бесцветный голос многократно усиливался застывшим взглядом удава:
 - А понимаете ли вы, товарищ курсант, что через год вы заканчиваете свой институт, и от вашего решения непосредственно зависит, куда вы попадёте потом?
 Я не сумел выдержать этот интенсивный рентгеновский луч и опустил глаза. Меня неоднократно и очень долго мучала загадка их взглядов: ну как возможно научить человеческое существо столь подавляюще взирать на себе подобного? Может быть «туда» берут только тех, у кого такой взор заложен генетически, как проявление редкостной силы характера, не чета моему?
 Уже много позже я понял, что просто сквозь зрачки самых обычных индивидов излучает месмерическую мощь стоящая за ними организация. В начале 90-х, каждый, взятый по-отдельности, они мгновенно утратили эту магическую силу, и лишённые власти глазёнки потускнели и растерянно забегали, правда теперь вот снова...
 Однако мой голос всё же отыгрался за дрогнувшие глаза, и в нём неожиданно звякнуло, пугнувшее меня самого, некое подобие стали:
 - Я – всё – понимаю. Но я НЕ МОГУ этим заниматься!
 Знатоки человеческих душ сразу же уловили эту необратимую трансформацию, и в одно мгновение между нами повисла стена отчуждённого молчания. Затем Второй сделал какой-то таинственный знак, как бы отгораживаясь от меня навсегда, и поковылял к своему столу. Улыбка капитана Одинцова сразу сделалась неприятно жёсткой.
 - Ну что-ж... Тогда о самом главном, - тихо заговорил он, чем вызвал моё немалое удивление, поскольку мне казалось что самое главное уже позади. – Надеюсь, вы хорошо понимаете, что всё это навсегда должно остаться нашей маленькой тайной. – Он позволил себе усмехнуться. – Вы не знаете никого из нас, и мы никогда не встречались. С Ваном все контакты немедленно прекратить – мы позаботимся, чтобы вас завтра же перевели на другое место службы. А то, чтобы об этом никто, никогда и ничего не узнал – это прежде всего в ваших личных интересах.

 Он проводил меня до двери и напоследок ещё раз проницательно заглянул в глаза: - До свидания. Мы верим в вашу благоразумность.
 Второй, не глядя на нас, что-то быстро писал за своим столом. Я вышел. Настроение было не очень... Я отчётливо осознавал, что моё будущее теперь изменилось навсегда. И ещё было пронзительно жаль, что никогда больше не увижу доброго дядюшку Вана и его Мэй Лин.

 На следующий день меня перевели под Себху, где прямо посреди белых песков Сахары располагалась огромная подземная авиабаза – ангары, ремонтные мастерские, гостиницы, даже офицерский клуб. На поверхности были лишь взлётно-посадочные полосы, да несколько инженерно-диспетчерских сооружений.
 Что интересно, там тоже работало человек шесть тайваньцев, но эти держались настороженно и замкнуто. Их не только не прельстило, но даже совершенно не удивило моё знание китайского языка, которое здесь не было необходимости ни от кого скрывать.
 Признаться, я был сильно обескуражен – законы логики подсказывали, что любой китаец, встретивший посередине Большого Африканского Пляжа (как мы именовали Сахару) человека, говорящего на его языке, должен по меньшей мере офигеть от изумления.
 Местные хабиры[18], давясь от смеха, наконец объяснили мне эту загадку: оказывается, до меня на базе побывали едва ли не все ребята из нашей группы, и каждый, разумеется, норовил продемонстрировать свои лингвистические способности. И поскольку практически каждый русский, встреченный этими тайваньцами в своей жизни, свободно изъяснялся по-китайски, они естественным образом пришли к твёрдому умозаключению, что русский язык попросту является одним из диалектов их великого и могучего гоюя[19]...
 Одинцова я встретил в Ливии ещё однажды – уже перед отъездом, на каком-то приёме нас представили друг другу, он ужасно обрадовался, как и в первый раз сильно стиснул мою руку и назвался Петровым. Мне захотелось ответить ему «Сидоров», но я сдержал хулиганский порыв.

 ...Спал я опять крепко, однако приоткрыв глаза, почему-то сразу понял, что на этот раз передо мною не Ливийская пустыня, а именно Гоби. Вообще-то, её трудно спутать с каким-либо другим местом на Земле. Скучнейшие каменистые пространства высокогорного плато – место уникальное, но привлекательнее от этого не становящееся.
 Впрочем, относительность человеческих суждений о сути красоты ярко раскрылась мне однажды, когда я после совместных с монголами учений прошлой весной трясся в кабине ГАЗа с монгольским капитаном, которого надо было подбросить в соседний аймак[20].
 Моё удивление от того, что и комбат, и замполит скакали перед этим монголом на цырлах, а потом и вовсе выделили ему не только машину, но и сопровождение в моём лице, разъяснилось уже в пути, когда я разговорился с капитаном, носящим трудновыговариваемое имя Жамьянмядаг.
 Тот оказался необычайно продвинутым монголом, отец которого в ранге посла МНР исколесил пол-Европы, а теперь и вовсе сделался депутатом Великого Народного Хурала.[21] Как о чём-то вполне естественно разумеющемся капитан вскользь упомянул, что через несколько лет станет министром обороны Монголии.
 Впрочем, это наверняка было бы для Монголии отнюдь не худшим вариантом – Жамьянмядаг получил изрядное образование, свободно говорил на нескольких языках, и что самое важное – говорил неглупые и интересные вещи.
 Кстати сказать, я к своему стыду, так и не выучил монгольского, хотя первоначально рьяно взялся было за него, надеясь хотя бы этим компенсировать бессмысленность и засасывающее безделье своей ссылки. Раз уж выдалась такая возможность, уговаривал я себя, неплохо заодно приобщиться к неведомой, самобытной древней культуре, однако очень скоро с разочарованием обнаружил, что никакой культуры на самом деле там давно уже не существует.
 Практически никто из монголов не знал ни своей письменности, ни истории. Даже в немногочисленных буддийских храмах нерадивые служители, кое-как исполняя перед посетителями заведённые ритуалы, не могли истолковать ни их смысла, ни принципов самой религии. Всё сводилось к покорно-назидательному объяснению: «Так положено».
 И в самом Улан-Баторе, куда изредка попадая, мы чувствовали себя словно дремучие провинциалы в Париже (ведь там в домах офицерского состава из крана текла вода! а в магазинах можно было купить сыр и яйца!!!), мне, увы, так и не удалось найти среди монголов ни одного интересного собеседника. Разговоры с ними как правило сводились к торгово-обменным темам, типа: «Хром есть? Лиса нужен? [22]»
 Я так и не смог до конца поверить, что эти невзрачные, меланхоличные люди – потомки грозного народа, когда-то завоевавшего чуть ли не полмира.
 Жамьянмядаг оказался единственным монголом, интересы которого простирались гораздо дальше приобретения дефицита. Да оно и понятно – будучи чуть старше меня, он побывал уже более чем в двадцати странах, и рассказывал об этом без похвальбы и тривиальных восторгов вдруг прозревшего крота. Он был весьма начитан, хотя нравились ему несколько странные с моей точки зрения книги.
 Несмотря на то, что его волевое скуластое лицо поразительно напоминало мне образ молодого Чингиз-хана, казалось, что он совсем не принадлежит этим унылым безжизненным просторам, с редко разбросанными пентагончиками юрт и непонятно что тщательно пережёвывающими шелудивыми баранами.
 Было даже странно услышать из его уст неизящную монгольскую речь, когда он попросил остановить машину перед глупо уставившимся на нас морщинистым точно грецкий орех пастухом, восседавшим на облезшем клочьями верблюде, и перекинулся с ним несколькими фразами: «Достаточно ли корма было в эту зиму? Хорошо ли поправляется твой скот?», что означало просто «Здравствуйте», однако старый монгол пустился в пространные ответные словоизлияния.
 - Лето засушливое будет, - озабоченно сказал мне Жамьянмядаг, едва мы снова тронулись. – Старик говорит, уже сейчас в колодцах одна грязь.
 Я вздохнул. Мне не надо было объяснять, что это значит. Наверное, больше всего я страдал в Монголии именно из-за хронической нехватки воды, причём пить её я вообще практически отучился. Самый сильный дискомфорт вызывало ощущение собственной немытости, невозможность сполоснуть хотя бы руки.
 Монголам для личной гигиены вообще не нужна была вода – они обтирали тело и лицо песком, а затем намазывались бараньим жиром, что по их мнению (ошибочному на мой взгляд) создавало дезодорирующий эффект. В жаркую погоду в местах скопления монголов было просто невозможно находиться. Эти проклятущие байрамы доставали меня и здесь...
 Слушая интеллигентно построенные фразы моего необычного попутчика, мне вдруг подумалось, что ему должно быть невероятно стыдно перед забравшимся в его края иностранцем за это убожество природы, за нищету быта и духа его людей. Отчаянно захотелось хоть как-то его утешить и несколько минут я сидел молча, тщательно подбирая сочувственные слова о том, что ну, мол, ничего, на севере и у вас попадаются красивые места...
 К счастью, монгол опередил меня, и едва я уже открыл рот, начиная свою глубокомысленную тираду, как он мечтательно вздохнул, обвёл трогательно потеплевшим взглядом стелющиеся за окнами машины плоские бесцветные поверхности и с душой в голосе произнёс:
 - Но вот всё-же где я только не бывал, каких удивительных краёв не видел, однако такой красоты как здесь у нас – нигде нет!...
 Несколько секунд я сидел с так и незакрывшимся от потрясения ртом, с трудом осмысливая непреодолимость пропасти между нашими мировосприятиями, и то, какую жуткую бестактность я только что едва не сморозил.
 Жаль, что бумажку с его адресом я потерял по пьяни спустя несколько дней. Впрочем, судя по всему, он так и не стал министром обороны...

 ... Снова проснулся я от довольно резкого толчка. Машина стояла в какой-то неглубокой ложбине. Вокруг почему-то было практически темно. Я в недоумении посмотрел на часы – всего пол-шестого вечера.
 - Где мы, Деревягин?
 Солдат напряжённо молчал. Машина раскачивалась от завывающих порывов ветра и тихо, словно виновато, фыркала.
 - Мы где? – заорал я. – Ты куда, в ад что-ли нас завёз, мать твою?! Почему темно так? Или у меня часы остановились? – с подозрением поднёс я к уху ливийские «Сейко», выигранные когда-то в карты у Бутеныча.
 - Чего-то я заплутал маленько, - оправдываясь забормотал водитель. – А тут ещё стемнело сразу так, не видать ничего – наверно, буран идёт...
 Небо действительно чернело прямо на глазах и как будто стремительно надвигалось на землю. Лучи фар беспомощно утыкались в поднимаемую ветром белесую пыль, и вдруг, приглядевшись, я понял, что это никакая не пыль, а самый настоящий снег.
 - Ну ни черта себе! – искренне вырвалось у меня. – Первый раз за третью зиму снег в Гоби вижу!
 Я распахнул дверцу машины, но сделал это очень опрометчиво – налетевший порыв леденящего ветра оказался столь мощным, что дверь швырнуло вперёд, едва не оторвав от металлических петель. К счастью, спружинив, она отскочила почти в изначальное положение, где мне чудом удалось ухватить её, и борясь, словно с вырывающимся из рук взбесившимся роботом, наконец со скрежетом зафиксировать на месте.
 Теплая кабина за эти несколько секунд успела наполниться обжигающе-морозным воздухом и перемешанным с песком колючим снегом.

 - Вот это да-а! – протянул я, отдышавшись. – Ну, похоже, мы с тобой, Деревягин, крепко попали...
 Подняв с пола развернувшуюся карту, выхваченную ветром из-за сиденья, я стряхнул с неё песок: - И сколько ты уже едешь, сам не зная куда?
 - Да тут вроде вот-вот должна бы сопочка двухгорбая показаться, а её уж с час всё нет, да нет... Я покрутился немного туды-сюды, пока вы спали, да чегой-то совсем запутался...
 - Так ты ещё и крутился!... – сокрушённо пробормотал я, досадуя на себя за то, что расслабился и выпустил ситуацию из-под контроля. Впрочем, даже если бы я и не спал, вряд ли было возможно с комфортной степенью уверенности определить, где мы сейчас находимся.
 Поставив крестик на том месте, где я в последний раз достаточно точно представлял наше месторасположение, я очертил круг радиусом километров в шестьтьдесят, то есть куда за это время мы теоретически могли бы заехать. Значительная часть окружности покрывала территорию Китая, и это радовать, безусловно, не могло. Утешало то, что даже если мы были уже на китайской территории, в такую погоду вряд ли кто мог случайно на нас наткнуться.
 Теперь никаких иных вариантов не оставалось: только ждать пока прояснится небо, и по звёздам уходить строго на северо-запад, подальше от границы, ну а там – рыскать пока хватит бензина в надежде на счастливую случайность встречи со своими или дружественными монголами.
 Кстати, о бензине я как-то до сих пор даже не задумывался. – Постой-ка, Деревягин, а сколько у нас горючки?
 - Да оба бака полны были, когда уезжали, и зампотех ещё бочку на кузове прикрутил полную – чтоб на обратную дорогу хватило, - шмыгнув носом, сообщил солдат. – Так что много пока ещё керосина, товарыщ старшый лейтенант.

 Ответ меня успокоил и потянувшись, я зевнул. Ужасно хотелось вылезти из тесной кабины – размять кости, да и желание облегчиться напоминало о себе уже всё настойчивее, но повторять рискованный трюк с дверью желания не было, тем более что унести таким ветром легко могло и меня самого, поэтому я решил потерпеть, насколько возможно. А там, глядишь, и буря поутихнет.

 Пока же всё становилось только более зловещим. Низко, с перебоями взвывал ветер, вокруг уже не было видно ни зги, мелкий колючий снег и песок с неприятным наждачным скрипом шуршали по стёклам и бортам «ступы»[23], струйками протекая во все щели, будто кто-то с дьявольской силой огромными горстями осып?л наш Зил. Грузовик раскачивался всё ощутимее, точно переминаясь с ноги на ногу. «Уж не собирается ли он взлететь?» - с тревогой подумал я. – «Так ведь и унесёт, точно Элли с Тотошкой в жёлтую страну. Хотя куда уж дальше? Эх, где же ты мой изумрудный город[24] с добрым волшебником Гудвином...»
 - Ладно Деревягин, будем считать что остановились на привал. Пикник на обочине, так сказать, - бодрым голосом сообщил я испуганно озирающемуся по сторонам солдату, доставая из-под сиденья «тревожный» вещмешок. – Ну-ка проверим, что там господа офицеры нам соблаговолили оставить.
 «Тревожным» мешок величали потому, что он всегда должен был храниться полностью собранным на случай внезапного убытия по тревоге, однако хронические групповые пьянки офицерского состава делали поддержание комплектности практически невозможной задачей – закуски всякий раз не хватало, и в ход тут же шли консервы или галеты из первого попавшегося распотрошённого вещмешка.
 Забежав сегодня утром на жилзону я к счастью сразу отыскал свой баул под кроватью, отметив его подозрительную лёгкость, однако проверять экипировку времени не было, и я на всякий случай просто забросил в его чрево несколько банок тушёнки, сгущёнки и баклажанной икры из удачно полученного накануне продовольственного пайка.

 Чего-чего, а консервов в Монголии хватало. Я до сих пор не могу переносить вкуса тушёнки и сгущённого молока (не утратив, однако, наркотической привязанности к «заморской» икре). Со всей прочей снедью зато творился полный абзац. Офицерские семьи по полгода не видели никаких свежих овощей, включая картошку, и даже таких элементарных продуктов как молоко, яйца или сыр, не говоря уже о фруктах и прочей неподобающей роскоши.
 Съедобное мясо, несмотря на то, что Монголия кроме животноводства ничем больше практически не занималась, можно было раздобыть лишь путём браконьерского отстрела коз, которые к счастью водились здесь в изобилии. То «мясо», которое выдавали нам на паёк, внешне вроде бы соответствовало своему названию, но на сковородке за несколько секунд сморщивалось, теряло сок и цвет, превращаясь в засушенную нежующуюся подошву.
 Причину такой колдовской трансформации я понял, когда меня однажды отправили получать мясо для всего батальона с какого-то стратегического склада аж под самым Улан-Батором: в кузов моей машины из подземного ледника с каменным грохотом летели туши с синеющими клеймами «Наркомат обороны. 1937 г.». С мрачным юмором мы называли их потом «жертвами сталинских репрессий».
 Когда вдруг до нашего пустынного Сайн-Шанда раз в несколько месяцев по неведомой прихоти какого-нибудь снабженца доходил рефрижераторный вагон со свежим продовольствием, об этом становилось известно за много дней, и жёны офицеров заранее занимали перед магазином очередь, где сменяясь, дежурили круглосуточно, иногда дрались, вырывая друг другу волосы, чтобы в конце-концов принести домой десяток яиц, кочан подгнившей капусты да баночку майонеза, которая потом благоговейно хранилась несколько месяцев до какого-нибудь большого праздника.
 Однажды зимней ночью, сменив подругу в такой очереди, молодая женщина за несколько часов ожидания насмерть заморозила новорожденного ребёнка...

 Мои подозрения оказались не напрасными – из всех предыдущих продовольственных запасов в вещмешке осталась лишь банка сгущёнки, на которую тут же с вожделением принялся коситься солдат, зато почему-то добавилось две пустые бутылки из-под архи[25].
 Я покачал головой и грязно витиевато выругался. А если бы я не получил вчера паёк, да не успел прихватить консервы? Сиди сейчас да соси лапу под вой ветра? Эх, офицеры, раздолбаи...
 - Ну чего ты так на сгущёнку уставился? Бери всю банку, потом съешь, я уже видеть её не могу, - бормотнул я, роясь в недрах мешка и пытаясь определить, к чему же у меня меньше отвращения – к сайре бланшированной в масле, килькам в томате или опостылевшей гов. тушёнке.
 К моему изумлению, солдат, ловко вскрыв сгущёнку штык-ножом, тут же с напористостью вампира присосался к банке. – Эй, эй, подожди! - попытался остановить я его. – У нас же мясо есть ещё, или рыба. Хлеб вот свежий, вчерашний...
 Однако водитель, продолжая поглядывать на всё предлагаемое ему великолепие, тряс перевёрнутую банку над далеко высунутым языком до тех пор, пока на него не прекратили стекать тонкие белые струйки, после чего отломал краюху хлеба и принялся вымазывать остатки на стенках. Меня передёрнуло. – Ну и как ты после десерта консервы есть собираешься? – иронически осведомился я.
 - Можно и консерву теперь, - скромно согласился Деревягин. – А сгущёночку я очень уважаю...
 Вздохнув, я протянул ему «Сайру бланшированную»: - Ну, тогда открывай.
 Проворно вытерев липкий штык-нож о замасленные до черноты штаны, тот в две секунды вспорол жестянку и протянул мне обратно. Меня передёрнуло опять при виде его эфиопского цвета рук с обломанными грязными ногтями, но с этим поделать ничего было нельзя.
 «Надо как-то бороться со своим чистоплюйством», - в который раз подумал я, но всё же не удержался и смочив водой из фляги носовой платок, протёр им свою вилку а потом и руки. Солдат насмешливо поглядывал на мои манипуляции, уже держа наготове извлечённую из-за голенища закопчёную ложку с исковерканной, раза три перекрученной ручкой.

 - Ну что, рядовой Деревягин, - с высокопарностью, усиленной завываниями ветра, объявил я. – Поскольку никто из нас теперь не за рулём, и в ближайшие несколько часов машину вести попросту некуда, я иду на педагогический эксперимент и предлагаю тебе совместно отведать самогоночки. Но учти: буду пристально наблюдать за твоим состоянием, и если замечу неадекватные отклонения – немедленно прерву наш алхимический опыт.
 Водитель судорожно сглотнул слюну и с собачей преданностью посмотрел мне в глаза: - Да я... Да што-ж – конечно, товарыщ старшый лейтенант! Да граммов двести оно мне как слону дробина!
 - Двести! - присвистнул я. – Нет, мой юный друг, ограничимся ста пятьюдесятью. – Твой тренированный организм бывшего тракториста уже, боюсь, отвык от таких доз. Доставай кружку.
 Рядовой обиженно запыхтел, роясь где-то у себя под ногами: - Да мы почитай кажный вечер антифризика по кружечке накатываем! Только его много нельзя – помереть можно, а то и ослёпнуть...
 - Антифриз пьёте?! – изумился я. – Так вот почему радиаторы у машин то и дело размораживаются! Да радиаторы то ладно – а вот как вы сами ещё живы?!
 Деревягин самодовольно ухмыльнулся: - А это рецепт знать надо. Мне его сержант со 2-й роты ишо в прошлом годе за дембельскую шинэль рассказал...
 Он наконец извлёк на свет и протянул мне замусоленную алюминиевую кружку, покрытую слоями засохшего жира, крошками табака и прочими отложениями, но ничего другого увидеть я и не ожидал. Плеснув туда на два пальца пахучей жидкости из увесистого «галлона», я затем налил столько же в свою эмалированную, и плотно закрыл банку пластиковой крышкой. Самогонку стоило бы поберечь. Может ещё и до Лёшки удастся-таки доехать, и чего я ему тогда скажу?
 - Ну что-ж, - провозгласил я, - Так сказать, за благополучный исход нашего маленького приключения!
 Чокнуться толком не получилось, так как я непроизвольно всё же попытался избежать слишком тесного соприкосновения с антисанитарной солдатской кружкой.
 Самогон привычно ожёг нёбо терпким сивушным привкусом, а потом распустился в желудке дивным огненным цветком. Сразу стало хорошо и даже как-то уютно. Мы молча жевали консервную рыбу, поглядывая на бушующую за тёмными окнами метель. В покачивающейся кабине было тепло, и я расстегнул свой бушлат.
 Захотелось поговорить о чём-нибудь возвышенном, философском.
 - А вот объясни ты мне, Деревягин, - начал я светскую беседу, - парадокс неуставных отношений в нашей армии. Я же помню, как тебя салабоном деды чмырили, туалетные очки зубной щёткой драить заставляли, и тебе это не нравилось, а теперь ты сам над молодыми измываешься, даже поколачиваешь иногда, я слышал. Неужели на собственной шкуре не понял, как это плохо?
 Он шмыгнул носом. – Ну а как ещё? Ежели салабонов не гонять, так они обнаглеют в момент, старослужащих уважать перестанут. А дедушек почитать надо – это-ж даже стих такой сложен: служи сынок, как я служил, а я своё уж отслужил! Меня вон когда дрючили, у меня в другой раз слёзы капают, а я всё про себя повторяю: дерите меня, дерите – злее буду, ужо отыграюсь потом на молодых!
 Слушая его нелицемерную тираду, я устыдился наивности своего воспитательного порыва. Нет, в этой армии искоренить неуставняк проповедями невозможно – на нём попросту зиждется вся система отношений подчинённости, безмолвно поощряемая сверху. Другого способа эффективно держать под контролем это стадо, в которое за считанные дни превращают вчерашних школьников, видимо действительно нет – сегодня дерут меня, зато завтра я отплачу по полной!
 Сколь глубоко пронизана армейская действительность этими уродливыми негласными принципами, я воочию убедился сразу по прибытию в ОСНАЗ, где меня тут же назначили так называемым "военным дознавателем", обязанным разбираться во всяких мелких правонарушениях, ибо происшествия разной степени тяжести случались в батальоне чуть ли не ежедневно, а командирам было недосуг лично разбираться, кто кому подбил глаз, и где солдаты раздобыли стеклоочистителя для праздничной вечеринки.
 Поначалу меня даже развлекали эти показушные следственные мероприятия, и одно время я принялся коллекционировать солдатские объяснительные, написанные порой очень нестандартным, живым языком. Надо сказать, необходимость что-либо писать была для большинства из них сущей пыткой, сопоставимой с самым суровым наказанием, и это уже само по себе несло мощную воспитательную нагрузку. Вдобавок к этому, творческие муки разрождались порой подлинными филологическими сокровищами: «Из коптёрки послышались шум и стуг похожие на удары тубареткой по ледцу», или «Он ударил меня ногой, обутой сапогой».
 Однако 1-е место в моём хит-параде навсегда безоговорочно занял шедевр солдатского канцелярского вдохновения, объяснявший почему военнослужащий одной из кавказских национальностей нещадно избил двух военнослужащих другой кавказской национальности.
 К сожалению, адаптированное переписывание этого выдающегося документа не даёт полного представления обо всех его оригинальных достоинствах, ибо знаки препинания там напрочь отсутствовали, а слова и буквы соединялись и расчленялись в произвольном порядке, потому часть кайфа заключалась именно в процессе дешифровки. Постараюсь максимально близко передать дух и букву произведения:

 «НАЧАЛНИКУ ЭТОЙ АРМИИ
 Я ВИШЭЛ НОЧЧЮ ИЗ КАЗАРМА ПАССАТ
 КТОТО ИЗ ТЕМНОТЫ СПРАСИЛ МЭНЯ БИДЖО ЖЁПА ИБАЦЦА БУДЕМ
 Я АХУЭЛЬ»

 Последнюю фразу я поначалу принял за подпись, и лишь некоторое время спустя до меня дошло всё величие неподдельного возмущения биджо столь неприемлемым предложением сексуального характера, просто не подразумевающим никаких иных ответных действий с его стороны.
 И ведь действительно: какие ещё тут требуются объяснения?!...

 Когда ветер чуть поутих, и мы наконец вылезли из машины размяться и помахать руками, Деревягин смущённо задал, видимо уже давно мучающий его вопрос:
 - Товарыщ старшый лейтенант, а разрешите спросить? Вот вы, говорят, в таком училище обучались, языками всякими владеете, китайской грамотой, а ведь вас там тоже учили этим их штукам всяким, типа боевого самбо, руками кирпичи ломать, головы там отрывать? Может покажете пару приёмчиков?
 - Учили немного, - подчёркнуто скромно, но с достоинством подтвердил я, не желая развеивать романтический фимиам вокруг крутого ВИИЯковского имиджа, – Но показывать их тебе я не имею права. Это совершенно секретно.

 Деревягин невольно затронул больную тему: да, учили-то нас многому, только вот тому ли, что нужно в этой жизни? Особое место в перечне моих претензий к данному Родиной образованию занимали как раз уроки ФИЗо.
 Их на протяжении нескольких лет у нас вёл майор Киреев, то ли чемпион, то ли призёр каких-то чемпионатов мира и Европы по вольной борьбе. Внешностью он сильно напоминал физически развитого, очень подвижного бегемота, и при взгляде на него становилось искренне жалко его бывших соперников.
 Помнится, первое время мы с нетерпением ждали, когда Киреев начнёт делиться с нами секретами борцовского мастерства, но скоро стало очевидно, что его педагогический арсенал разнообразием не отличается. Любимым упражнением, которому он посвящал почти всё наше время, были примитивные отжимания от пола.
 - Таварищи курсанты! – однобразно возглашал он в начале урока хрипловатым басом, - Положение упора лёжа принять! Раз-два, раз-два, раз-два, раз-два...
 Темп, который он задавал, мог выдержать разве что отбойный молоток, и довольно скоро мы по-одному начинали обессиленно утыкаться носами в пол. Это приводило его в ярость.
 - Кто там сачкует?! - грозно кричал он, и от этого рыка вполне могли бодро воспрять даже мёртвые. - Курсант Бисеров! 100 отжиманий на скорость! Раз-два, раз-два, раз-два!...
 Однажды во время краткого перерыва, кто-то не выдержал: - Товарищ майор, ну что мы всё отжимаемся, да отжимаемся? Вы бы показали нам хоть какие-нибудь приёмчики...
 - Какие ещё приёмчики? - неподдельно возмутился Киреев. - Взял – да ломай! Вот и все приёмчики!...

 Деревягину об этом я решил не рассказывать – солдаты должны свято верить в то, что их командиры не боятся ни Бога на небе, ни Чёрта на земле. За другим командиром они просто не пойдут в бой. Хотя, какой я к дьяволу командир? Армейский интеллигентишка, переводяга, недоразумение в военной форме, а поди-ж ты – ощущаю личную ответственность за имидж командирского корпуса Красной Армии!
 Я махнул рукой и полез обратно в кабину. – Ладно, Деревягин, давай ещё по одной. Вторая в армии традиционно – за милых дам. Вот у тебя девушка дома есть?
 Водитель хмыкнул: - Та есть, только уехала сейчас из посёлка в райцентр, в техникуме учиться. Не нравится мне это.
 - Учение не одобряешь?
 - Не для баб оно. А то сильно больно умная будет.
 - Да ты рассуждаешь прямо как араб! – удивился я, - Ты не магометанин случаем?
 Он то ли не поняв, то ли проигнорировав, гнул своё: - Да ишо там нахватается в городе всякого... разврата.
 - Ладно, не скрипи, пуританин. Если любит – дождётся. А фотография хоть у тебя есть?
 Солдат так долго кряхтел в поисках целофанового пакета с письмами, затерявшегося за подкладкой его драного бушлата, что я уже успел пожалеть о своей просьбе.
 Наконец он ткнул мне маленький квадратик фотографии с уголком, сделанной видимо на комсомольский билет, с которой угрюмо взирала крестьянского вида девица, похожая на Деревягина как родная сестра.
 - Красивая, - изо всех сил кривя душой, сказал я. - Но серьёзная, сразу видно. Так что за развраты не бойся, - добавилось уже совершенно искренне.
 Довольно сопя, он убрал фотографию обратно в пакет. - Товарыщ старшый лейтенант, а вы это, монголок пробовали? Говорят у них дырочка ма-аленькая, а сифилис тама ого-го!
 - Правильно говорят, – сурово подтвердил я. – И вообще – нечего породу портить. Тебе же не придёт в голову козе вдуть, я надеюсь?
 Солдат заржал, но как-то подозрительно виновато, и я строго погрозил ему пальцем.
 Причину, по которой я когда-то дал себе зарок ни при каких обстоятельствах не притрагиваться ни к одной местной монголке, я объяснять не стал. Ворочать языком становилось лениво, да и не поймёт он этих рефлексий.
 Монгольские девушки в наших далёких краях были, мягко говоря, более чем доступны. И дело заключалось даже не в их легкомыслии, блудливости или корыстолюбии, а в том что забеременеть от русского считалось не предосудительным, но напротив очень похвальным делом.
 Процент детской смертности у монголов составлял какую-то жуткую цифру, что было вполне объяснимо низким уровнем медицинского обслуживания, суровыми условиями жизни и неразнообразным рационом питания, практически лишённым витаминов.
 Не последнюю роль играло и неконтролируемое кровосмешение, поскольку практически все монголы, обитавшие в этом обширном ареале принадлежали к трём-четырём кланам, и по сути дела состояли между собой в большей или меньшей степени родства.
 Посему совет старейшин их племён, покумекав на эту горестную тему, время от времени принимал решение разбавить загустевающую кровь и отряжал спецгруппы созревших молодых самок в поход по русским военным жилзонам, где пьяные офицеры радостно приветствовали такой культурный обмен, изрядно скрашивающий их однообразно-беспросветный быт.
 Иногда, правда, случались и конфликты, вызванные стремлением наиболее чистоплотных (или наименее пьяных) русских каким-то образом помыть свою монгольскую подругу перед любовным соитием. Такие коварные поползновения сурово пресекались пустынными амазонками, ибо соприкосновение тела с водой было для них чем-то сродни самому страшному извращению.

 Однажды я, ещё в свою первую монгольскую зиму, брёл куда-то по селению Сайн-Шанд (в Большой Советской Энциклопедии значащемуся как «крупный культурно-промышленный центр, столица Восточно-Гобийского аймака»), состоявшему в основном из юрт в перемежку с ветхими сарайчиками.
 Справедливости ради следует всё-таки упомянуть, что возвышалось там и местное архитектурное чудо – 3-этажный жилой дом, да вот только сотворившие его зодчие либо не знали, либо не сумели воспроизвести систему современной канализации, и потому все туалеты в нём были сооружены по принципу «сквозного очка»: сидящий на первом этаже, должен был очень бдительно отслеживать, что происходит над его головой на двух верхних уровнях...
 Зима в тот год выдалась даже по местным стандартам очень холодная – на термометрах, где шкала начиналась с минус сорока, красный столбик с утра частенько просто не показывался, однако в условиях почти нулевой влажности такой мороз при отсутствии ветра практически не ощущался, напоминая о себе лишь остреньким покалыванием в ноздрях при глубоком вдохе. Не видевшая снега каменная земля покрывалась равномерно расползающимися кривыми трещинами, что ещё больше усиливало её сходство с лунным рельефом.
 Когда я проходил мимо одной из самых захудалых юрт, из неё вдруг выскочил пописать мальчуган лет трёх-четырёх от роду. Меня словно монгольской стрелой пронзило не только то, что ребёнок был бос и практически гол, не считая какой-то лёгкой распашонки; и не столько то, как ловко справлялся он со своей далеко не простой задачей, приплясывая и быстрыми щелчками откалывая от съёжившегося писюна льдинки моментально замерзающей на лету мочи.
 Я оказался буквально парализован тем, что его раскосые глаза сияли безмятежно голубым васильковым оттенком, а прямые жёсткие волосы были цвета «топлёных сливок» (по выражению Есенинского приятеля Мариенгофа).
  «Боже мой! – ошарашенно соображал я. – Получается ведь, что это – сын кого-то из тех, кого я скорее всего знаю, в то время как тот, ни о чём не помышляя, пьёт себе самогоночку и ждёт, когда в гости заглянет ещё одна не достигшая своей цели непритязательная монгольская «хуухэн»[26]...!
 Не знаю почему, но во мне что-то перевернулось. Я не то чтобы ощутил вселенскую отцовскую ответственность за всех детей, могущих когда-либо ненароком завестись в результате моего пенящегося младого любвеобилия по различным уголкам земного шара. Нет, мне просто конкретно не захотелось допустить, чтобы мой незнакомый мне сын бегал босиком по застывшей гобийской земле и умело сбивал щелбанами ледышки со своей пиписки, являющейся маленькой копией моей собственной...

 Размышляя о превратностях неистребимого полового влечения, я неожиданно опять клюнул носом – самогонка оказалась коварно крепка. А может отозвалась и бессонная ночь на дежурстве, только голова стала вдруг невероятно тяжёлой.
 - Давай-ка, знаешь что, Деревягин, - выговорил я заплетающимся языком, - Выпьем ещё по одной – да и поспим маленько.
 Не отвечая, солдат тут же протянул кружку. Он тоже, как оказалось, уже полуспал, накренившись к дверце под каким-то странным углом.
 Усмехнувшись, я плеснул в подставленную кружку самогона, но пока сосредоточенно лил напиток в свою, водитель успел без тоста осушить бокал и захрапеть, выронив кружку на пол кабины.
 - Хорошо сидим! – пробормотал я засыпая.

 На сей раз сон оказался тяжёл. Это был даже и не совсем сон, а наваливающиеся обрывки воспоминаний, переживаемые сейчас почему-то гораздо острее, чем тогда, в отдалившейся уже реальности.

 ...Виделось моё прибытие в Монголию. Знакомство в поезде Улан-Батор – Сайн-Шанд со старшим лейтенантом Алексеем Орлюком, щедро угощавшим весь вагон монгольским пивом, которое показалось мне весьма недурным после поглощения отравы с белым осадком и гордым именем «Пиво Кяхтинское» на пограничной станции Наушки...
 Медленно ползущий поезд с тремя вагончиками, останавливающийся у каждой юрты....
 ...Постепенное исчезновение зелёного цвета с лика земли...
 ...Кривые рельсы от горизонта до горизонта...
 ...Продолжение знакомства с офицерами на жилзоне Сайн-Шанда, неустанно газировавшими в сифоне самогон, закусываемый тушёнкой из банок, которую мне сначала казалось неудобным есть на халяву, пока я не увидел, с каким пренебрежением относятся к ней все остальные; вызов кем-то за что-то меня на дуэль, с восторгом мною принятый; выделение мне кровати у стены с анатомически грамотным изображением верблюда, пердящего «Good Day Sain-Shand!»[27], в двухкомнатной квартире под вывеской «Чудильник», служившей общагой для шести холостых офицеров, где ванна была наполнена пузырящейся созревающей брагой...
 «Жить везде можно» - подумал я, сладко засыпая под нестройный хор, в шестой раз исполняющий «Поручика Голицына».
 Ночь развеяла первоначальные иллюзии – проснулся я от навязчивого шороха, заглушающего храп вповалку лежащих офицеров числом гораздо более шести, из чего я сделал мимолётный, но верный вывод, что наша общага является чем-то вроде местного клуба.
 Источником шороха являлось то, что поначалу показалось мне талантливой инсценировкой фильма ужасов: все стены, потолок, пол, заваленный остатками пиршества стол – были покрыты кишащими буквально друг на друге тараканами!...
 Я остолбенело стоял, не веря собственным глазам, утверждаясь в мысли, что конец света, как и предсказано в Писании, начался как раз когда все спят, пока с потолка прямо за шиворот мне не свалился суетливый групповичок отвратительных тварей. Затрясшись и заорав нечто нечленораздельное я бросился поднимать сотоварищей на борьбу с силами зла, однако даже тот избранный, кто умудрился приоткрыть один глаз, убеждённо порекомендовал мне меньше пить, иначе вместо безобидных таракашек, станут являться лукавые зелёные черти.
 Отчаявшись найти союзников, я кинулся на кухню, где творился аналогичный апокалипсис, и в одной из стоящих рядком солдатских тумбочек, символизирующих кухонный гарнитур, обнаружил баллончик дихлофоса. Дрожа от ненависти и с вожделением наркомана глубоко вдыхая аэрозоль, гарантирующую, что по крайней мере внутрь меня не проникнет ни одно гадостное насекомое, я опустошил баллон, методично обработав потолки, стены и мертвецки почивающих офицеров.
 Тараканы покорно ссыпались с потолков и стен на пол, покрыв его равномерным 2-сантиметровым слоем. Продолжая трястись от нервного возбуждения, я смёл побеждённые легионы веником в пластиковое ведро, потом во второе, и невзирая на несуразное время на часах, оттащил их на помойку, где также невзирая на время, вдумчиво паслось стадо монгольских баранов...
 На следующее утро оказалось, что вызов на дуэль не был пьяной шуткой. Вернее, разумеется пьяной, но вот повод являлся более чем серьёзным: как выяснилось, я помыл руки водой, предназначаемой для общего чаепития. Дуэли на пистолетах Макарова среди офицеров было принято объявлять друг другу и по гораздо менее значащим причинам – это стало одним из способов хоть как-то разнообразить гарнизонную скуку.
 Тем же утром мне объяснили, что тараканы – священные в Монголии животные, поскольку вывести их невозможно, ибо живут они везде, зимой предпочитая домашние холодильники. Моя ночная эскапада с дихлофосом вполне могла стать поводом для ещё не одной дуэли, но офицеры, воскресным утром принявшие из ванны по кружечке очень кстати подоспевшей браги, были куда более благосклонны чем накануне, и потому решили великодушно простить моё невежество.
 В том, что стремление жить без тараканов и на самом деле полное невежество и чистоплюйские предрассудки, я убедился буквально через 2-3 дня, едва из квартиры выветрились едкие остатки дихлофосного аромата...
 Пока же я лихорадочно вспоминал немногочисленные уроки пистолетной стрельбы, оживляя их примерами дуэлей из художественной литературы, и прикидывая, стоит ли мне сразу благородно выстрелить в воздух, или сначала выяснить, куда намерен пульнуть мой оппонент.
 Однако вскоре мне к тайному облегчению сообщили, что в результате простреливания ноги «финну»[28] как раз накануне моего прибытия, комбат «наложил кредо» на все дуэли, и теперь офицерам запрещено получать патроны, поэтому все эти по-ковбойски лихо торчащие из расстёгнутых кобур пистолеты стали не больше чем лоховской бутафорией. Впрочем, это был, наверное, единственный разумный поступок комбата за всё время моей монгольской службы.

 Потом начались неприятные, бредовые темы о командовании нашего ОСНАЗа: комбате, объявлявшем тревоги всякий раз, когда он достигал стадии особого алкогольного просветления, всё более учащавшиеся, так что в конце концов на эти тревоги стали забивать практически все, включая замполита, который тем не менее потом брал на карандаш каждого не явившегося по сигналу.
 Особое раздражение у всех без исключения офицеров вызывал начальник командного пункта, майор с дурацкой фамилией Могба и длинным прозвищем «Мог-ба, ежели захотел-ба». Этот мелкий человечек с острым, плохо выбритым подбородком, напоминавшим синюю куриную гузку, умудрился своими занудными придирками достать, как выяснилось, каждого из тех, кто собрался однажды вечерком на кухне нашего «Чудильника».
 Мою личную неприязнь он прочно снискал после того, как углядев в моих руках открытый «словарь русско-китайского языка», принялся читать мне получасовую нотацию о том, что «солдаты в армии без присмотра, а некоторым офицерам совсем заняться нечем». После чего я совершенно незаслуженно был отправлен с тёплого КП на мороз в автопарк руководить, вернее в соавторстве с двумя другими офицерами наблюдать за натягиванием колючей проволоки вокруг склада, где хранился антифриз.
 Перечисляя каждый свои обиды, словно тосты, мы незаметно распалили себя настолько, что решение «умертвить гнуса» пришло естественно, как нечто само собой разумеющееся. В дальнейшем со всё нарастающим энтузиазмом обсуждались лишь технические детали умерщвления.
 Вариант «пристрелить как собаку» отпал сразу по детской причине отсутствия боеприпасов, что было тут же оправдано недостойностью умерщвляемого принять столь благородную офицерскую смерть. Затем последовали варианты один несуразнее другого, пока к спору не подключился молчавший дотоле прапорщик Витя Миронищев, носящий красноречивую кличку Мордер[29], поскольку мог бы с большим успехом играть в кино толстолицых баварских мясников.
 Не вдаваясь в многословные прения, он поднял с плиты огромную чугунную сковородку, вышвырнул в форточку жарившуюся на ней гору отмоченной в браге сухой картошки, икнул и сказал: - А вот!
 Чёрная сковорода в его бревноподобных волосатых руках смотрелась так убедительно, что первый вопрос был решён. Задача «выманивания бобра из норы» была единодушно поручена мне, как обладающему (на тот момент) самыми интеллигентными манерами.
 Когда я уверенно постучал в дверь майорской квартиры, «сейки» показывали что-то около трёх ночи. Дверь открылась почти сразу, будто Могба ждал свою смерть, стоя под дверью. – Что случилось, товарищ лейтенант? – позёвывая спросил он.
 Я с жалостью посмотрел на его выцветшие кальсоны с тесёмочками на тщедушных ножках, вставленных в огромные валенки жены, находящейся с начальником КП несомненно в разных весовых категориях.
 - Случилось непоправимое, товарищ майор, - таинственно ответил я заготовленной фразой. – Нам надо немедленно идти, по дороге я вам всё объясню.
 - Да, да, - засуетился он, шаря по вешалке в поисках какой-то одежды, - Сейчас же идём! Так что же случилось?
 - Увидите сами, товарищ майор, - продолжал я напускать загадочности, но уже теряя терпение. – Пойдёмте же скорее, можно прямо так, не одеваясь, тут недалеко.
 Однако почти уже проснувшийся Могба почуял неладное и заупрямился, остановившись прямо в проёме двери. – Нет, вы доложите мне, что случилось!
 - Товарищ майор, - приблизил я своё лицо к волосатому майорскому уху, вежливо, но настойчиво пытаясь выпихнуть того из квартиры, - Это невозможно описать словами. Могу лишь уверить вас, что ваше личное присутствие совершенно необходимо.
 Несколько секунд мы, пыхтя, толкались в тесном коридорчике, когда вдруг из-за косяка подъездной двери выдвинулся исполинский силуэт нетерпеливого Мордера со зловеще блеснувшей сковородкой в руках.
 Могба заверещал словно заяц и проворно стреканул внутрь тёмной квартиры. Благоприятный момент был упущен...

 Я не раз думал потом, что случилось бы со мной, со всей нашей тёплой компанией, если бы мне удалось тогда выманить майора из подъезда. В верности руки Мордера сомневаться не приходилось – незадолго до этого заговора он играючись выбросил из окна нашей общаги трёхпудовую гирю. Не мелкий штрих к его характеру добавляло и то, что окно при этом было закрытым...
 Однако, что поучительно в той истории, начальник КП не только никому ничего не рассказал о ночном происшествии, но и не досаждал нам после этого гораздо дольше, чем тараканы после обработки дихлофосом.

 Потом мне стал настойчиво видеться мой первый пожар. Пожары на жилзоне были не редкостью, о чём красноречиво напоминали большие обугленные прямоугольники на местах некогда стоявших там домов. Впрочем, домами эти двух-этажные сооружения, кое-как сколоченные из щитов ДВП и обитые косматыми брикетами утеплителя, назвать можно было лишь условно.
 В один из вечеров мы по обыкновению играли в преферанс, который по мере поглощения различных напитков становился всё меньше похожим на интеллектуальную игру, но напоминающим по степени азартности вульгарное очко. Внезапно за тёмным стеклом замелькали всё более и более яркие сполохи.
 - Опоньки! – сказал кто-то, бросив взгляд в окно, - Ещё один загорелся. Кажись заградбригадовский... Мизер в тёмную!
 Выскочив во двор, я с ужасом увидел, что стоящий в следующем ряду наискосок от нашего дом уже наполовину обволокло пламя, языки которого под сильными порывами зимнего ветра с завораживающей скоростью рвались всё дальше. Вокруг здания, чего-то вопя, носились тёмные силуэты.
 Я бросился в чёрный проём ближайшего подъезда, но оттуда, сбив меня с ног, вылетел огромный тюк набитый каким-то барахлом, за ним грохнулся телевизор, с кряканьем разделившись на кинескоп и аккуратно сложившийся деревянный ящик. В подъеде слышались громогласный мат и неистовый топот сапог. Я благоразумно понял, что помочь там кому-либо мне сейчас вряд-ли удастся.
 В оцепенении мы наблюдали, как на наших глазах огонь всё ярче озаряет чёрную коробку дома изнутри, а ещё через несколько минут вовнутрь рухнула крыша, подняв тучу искр, роем понесшихся в направлении соседнего дома. Несколько человек, видимо его жильцы, заорав, ринулись туда.
 Вокруг нас в отсветах зарева молча стояли незнакомые люди – кто кое-как одетый, кто почти голый, зато с какими-то нелепыми вещами в руках. Все загипнотизированно смотрели на жаркий, разбушевавшийся огонь.
 - Ну вот, хоть погреться напоследок от дома своего, - мрачно пошутил мужик в солдатском бушлате и голубых кальсонах.
 - А... а там кто-нибудь ос-стался? – заикаясь спросил его кто-то.
 - Да а хер его знает! – хрипло ответил тот и сплюнул, - С первого этажа вроде, смотрю, все выскочили...

 Наутро на остывающем пожарище нашли труп женщины, судорожно сжимающей ребёнка. Младенец даже почти не обгорел, так как мать, обнимая, пыталась защитить его от пламени. Её мужа, лейтенанта, дежурившего в ту ночь по части, сначала на всякий случай разоружили, и только потом сообщили о смерти жены и годовалого сына. Через несколько дней его, как в таких случаях водится, перевели к новому месту службы.

 ...Мне продолжало сниться, что я так и застыл перед бушующим пламенем, от которого совсем не жарко, но отчего-то всё труднее и труднее дышать, хотя дыма никакого нет. Потом оказалось, что я всё-таки вошёл в подъезд горящего дома и стою там, мне тепло, но воздуха становится всё меньше, и кто-то в темноте ритмично колотит меня мягким тюком по голове, низко гудя сразу в оба уха.
 Я наконец с огромным усилием продрал глаза и некоторое время медленно обводил взглядом полумрак кабины, освещаемой лишь мертвенным мерцанием приборной панели. Рядом, привалившись к двери неподвижно сидел водитель. В ушах продолжал нарастать какой-то адский гул, но он не был звуком работающего мотора – я вдруг понял что это как сумасшедшее колотится моё собственное сердце. От усилия сделать вдох голова закружилась так, что я показался самому себе сидящим кверх ногами на полу кабины, почему-то ставшей потолком...
 И тут меня пробила кошмарная догадка: угарный газ! Как же мог я даже не подумать об этом невидимом убийце, так любящем тихонько подстеречь ненароком задремавших в машине путников!
 Рассудок рванулся наружу к свежему морозному ветру, однако телу туда ужасно не хотелось. Куда слаще было лениво смежить веки и оставаться здесь, в обволакиваюшей тёплой истоме...
 Цепляясь за клочки растворяющейся в небытие воли, я медленно, толчками поднёс дёргающуюся, словно чужую ладонь к дверце, из последних сил надавил на ручку и мешком вывалился из кабины.
 От шока столкновения с мёрзлой землёй, мне не сразу удалось вздохнуть, и вдруг раскалённый воздух тысячами иголок вонзился в мои лёгкие, словно бешеный пёс принявшись раздирать их на части. От дикого страдания почернело в мозгах, я судорожно пытался выкашлять из себя эти стальные лезвия, но рот ненасытно хватал новые и новые порции мучительной рези.
 Наконец я кое-как продышался и сел, обняв колесо. Голова трескалась от боли, однако сознание, хоть и какими-то нелепыми обрывками, но постепенно всё же возвращалось туда. Я встал, шатаясь и надсадно кашляя, обошёл машину и рванул на себя дверцу водителя. Солдат выпал из кабины словно большая тряпичная кукла, как и я сам несколько минут (часов? секунд?) назад. Я с трудом перевернул его на спину и заглянул в лицо. В предрассветном сумраке его черты показались неузнаваемыми из-за глубоко ввалившиеся глаз и почерневших губ.
 Меня заполонила невыносимо жуткая мысль, что он уже мёртв, и теперь я остался совсем один в этой заметаемой бураном пустыне за сотни километров от ближайшего человеческого существа. От ужаса я попытался закричать что-то, однако измученные лёгкие не справились с такой нагрузкой и исторгли лишь нечто похожее на сиплый отрывистый лай.
 Я изо всех сил потряс бойца, но он был весь какой-то твёрдый, будто окоченевший. Преодолевая брезгливость, я разжал пальцами его синие губы с редкими золотистыми волосками юношеских усиков и принялся вычищать изо рта густую накипь пены. Потом, припоминая смешные уроки искусственного дыхания рот в рот, неловко попытался воспроизвести процесс через носовой платок. Платок только мешал, поэтому я, раздражённо обтерев скользкие солдатские щёки, отшвырнул его в сторону и принялся вдувать в губы Деревягина порывисто глотаемый мною воздух, всем весом тела сотрясая его грудную клетку.
 Время от времени приходилось останавливаться чтобы передохнуть – в груди саднило, глаза застилали тёмные круги. Солдат по-прежнему не двигался, а я никак не мог определить, бьётся ли у него сердце, так как в моих висках так и не стихал мучительный стук.
 Надежда и убывающие силы уже были почти на исходе, но тут мне показалось, что Деревягин судорожно сглотнул. Я приник к солдату, пытаясь понять, не почудилось ли, как вдруг прямо в моё лицо хлынул поток зловонной блевотины.
 Отпрянув, я заорал от неожиданности и омерзения, и тут меня самого принялось выворачивать наизнанку, вперемежку с дерущим горло кашлем, и снова бедным лёгким отчаянно не хватало воздуха. Рядом, раскачиваясь на коленях, продолжал исступлённо блевать водитель.

 Наконец совершенно обессилевшие, кое-как соскоблив с себя нечистоты, мы забрались в машину, крупно дрожа то ли от холода, то ли стремясь отряхнуться от объятий пристально заглянувшей в глаза смерти.
 Разговаривать не хотелось, да и не было никаких сил. Мы сидели, в одинаковых позах, задрав перекрещенные ноги к лобовому стеклу, не глядя друг на друга. Несколько раз накатывало ленивое желание поколотить солдата, однако эмоций хватило лишь на то, чтобы вяло выдавить из себя: - И каким же только говном вас, бля, там кормят...

 Буран утихал. Снег куда-то бесследно сдуло, песок уже не несло, но пронизывающий ветер был ещё силён. Всё небо затянули столь редкостные для Монголии тучи, и хотя было уже довольно светло, я так и не сумел понять, с какой стороны встало солнце, и определить направление нашего дальнейшего движения.
 Несмотря на опустошённый желудок, от мерзкого вкуса во рту продолжало тошнить. Язык сделался каким-то шершавым и царапал нёбо. Наконец я вспомнил о самогонке, и мы через силу втолкнули в себя по глотку, зажевав уже окаменевшим хлебом. Как ни странно, но от этого существенно полегчало.

 Так, почти молча мы просидели весь этот день, периодически задрёмывая, время от времени спохватываясь и выскакивая из машины, или просто опуская стекло то с одной, то с другой стороны. Тепло из кабины выдувало буквально за считаные секунды.
 К вечеру ветер почти стих, но тучи висели низко и, казалось, стали ещё гуще. С наступлением темноты кончился бензин в первом баке. Двигатель долго не хотел переключаться на второй, презрительно и негодующе фыркал, но наконец, к огромному облегчению, всё-таки утробно заурчал.
 Засыпать одновременно теперь было никак нельзя, поэтому мы установили двух-часовые смены, которые к утру постепено сократились до получасовых. Голова почти перестала болеть, но вместо этого налилась какой-то чугунной тяжестью.
 С приходом рассвета, своей мрачностью похожего на вчерашний словно родной брат, мы полезли на кузов проверить привязанную бочку с бензином – в ней оказалось чуть больше половины.
 - Ох же и настучу я этому зампотеху по лысине! – мечтательно протянул я, но в голову всё более назойливо проникала предательская мысль: а доведётся ли ещё увидеть этого зампотеха?...
 После лёгкого завтрака нас ожидало весьма хлопотное занятие – стащить бочку с кузова и перелить из неё горючее в пустой бак. Шланг, найденный водителем для этой цели, оказался слишком коротким, и за пару часов мы оба вдоволь наглотались бензина. Я опять мучительно проблевался, а вот солдату, похоже, бензин был вполне привычен – наверное, он мог бы его даже пить. Но топливо, как и все остальные припасы, необходимо было беречь.

 Сделав экономный глоток неуклонно приближающегося к концу самогона, я небрежно задал Деревягину давно мучающий вопрос, словно неизлечимый больной исподволь интересующийся у врача, сколько ему осталось жить:
 - И надолго хватает бака на холостом?
 Водитель долго шевелил губами, чего-то прикидывая. – Ну, на до следующего вечера хватит, пожалуй.
 Нельзя сказать, чтобы этот ответ меня сильно успокоил. Получалось, что если будем всё время стоять, то вроде бы немало. Однако ведь надо же ещё отъехать хотя бы километров на сто от этого места, как только распогодится! Но распогоживаться пока что-то не собиралось...

 До вечера мы просидели, тупо вглядываясь в проворно движущиеся, но никуда не девающиеся тучи, которые то становились как будто реже, а то сгущались опять. Порой казалось, что в местах светлеющих прогалов вот-вот появится солнце, однако они затягивались и через некоторое время прояснялось совсем в другом месте.
 К ночи, нырнув рукой в мешок и долго шаря там среди каких-то ненужных вещей, я обнаружил единственную оставшуюся банку с этикеткой «Завтрак туриста. Рыбо-крупяной фарш». Эта смесь перловки с рыбьим жиром являла собой редкостную гадость, но сейчас она выглядела весьма и весьма привлекательной. Поколебавшись, я сунул её обратно.
 – Это неприкосновенный запас. Съедим, когда с голоду совсем околевать станем.
Глотая слюну от мыслей о фарше, мы сжевали по паре безвкусных галет, которых тоже осталось всего пол-пачки. Хлеб, как и вода из фляжки, давно закончились. Хорошо ещё, что к борту кузова оказалась привязана огромная канистра с водой, грязнющей и затхлой, однако делать было нечего – я кое-как фильтровал воду через найденный в глубинах мешка запасной носовой платок, моментально утративший стерильность, а Деревягин с гулким бульканьем пил прямо из канистры.
 Оставалось, правда, ещё четверть банки самогона – тоже какой-никакой источник питательных веществ, однако в таком состоянии усталости, да ещё на голодный желудок, шутить с ней было опасно.

 Ночь я провёл уже в каком-то полубреду, время от времени словно проваливаясь в глубокие подземные колодцы, откуда под утро на небе стали наконец видны первые звёзды.
 Воспрянув, я уже не мог спать, с напряжением дожидаясь рассвета, и вот наконец над горизонтом с правой стороны стала шириться розовая полоска. Я растолкал водителя, он долго не мог ничего сообразить, но вдруг его лицо как солнцем озарило детское восхищение. Мы орали «ура!» и обнимались.

 - Итак, Деревягин, довожу диспозицию, - забравшись в машину после краткого утреннего туалета объявил я, назидательно поднимая палец. - Там – Восток, но нам туда не надо. Восток – дело тонкое, сейчас не для нас. Нам в сторону далёкой Родины, на северо-запад, то есть строго вон в том направлении. Едем не торопясь, в самом экономичном по топливу режиме, внимательно смотрим по сторонам, и если замечаем хоть что-то знакомое – какой-то ориентир, или там характерную складку местности – тут же останавливаемся и пытаемся определиться по карте. Задача ясна?
 Когда машина, бодро взревев, тронулась, я чуть не заплакал от счастья. Движение почему-то создавало иллюзию, будто наше испытание уже позади. Но радовался я очень преждевременно.

 Весь день до рези в глазах мы сканировали расстилающийся кругом рельеф, стараясь найти хоть что-то, указывающее на наше местоположение в этом мире, но казалось словно нас ненароком занесло на другую планету. После бури маловыразительная местность выглядела и вовсе неузнаваемой – местами в низинках ещё лежал не унесённый ветром снег, что делало картину ещё менее привычной.
 Когда-то по этим просторам в поисках своей Шамбалы[30] носилась дикая паназиатская конница безумного барона фон Унгерна[31]. Интересно, как же им удавалось тут ориентироваться? Впрочем, они больше жаловали алтайские луга севера да таинственные степи Внутренней Монголии[32], а здесь в Богом забытой дыре для них ничего привлекательного не было.
 Резон притягательности этой горной пустыни для советских военных весьма прямолинейно объяснил нам, молодым офицерам, начальник разведки 5-й армии полковник Попченко. В неформальной обстановке, а точнее за банкой самогона, отвечая на вопрос, ради чего мы губим здесь свои молодые годы, полковник, вытаращив в красных прожилках глаза, просипел: - Вы что и в самом деле не понимаете? Да отсюда нашим танкам до Пекина – под горочку – 2 дня ходу!...
 Родина, при всём том, не особо заботилась о тех, кто прозябал на таком важном для неё стратегическом форпосту, причём ладно бы по забывчивости, а то ведь ещё въедливо пытаясь экономить на любых мелочах. Я долгое время недоумевал, почему наш разведбат, основным оружием которого были «уши» антенн и пеленгаторов, располагался не на возвышенности, а наоборот в самой низине, что существенно снижало качество приёма радиосигналов. Ответ оказался унизительно прост: для батальона специально подыскали такое расположение на высоте 1995 м над уровнем моря (о где ты, это самое море?!), чтобы не платить офицерам «горной» надбавки, полагавшейся с двух тысяч метров...

 Вполне возможно, что когда-нибудь, следуя неисповедимыми путями развития мировой цивилизации, к этой неказистой земле снова вернётся её былое величие. На эту мысль меня навело случайное знакомство в поезде с двумя русскими геологами, занимающимися поисками воды по контракту с монгольским правительством.
 После второй бутылки водки, лихорадочно блестя глазами энтузиастов, они наперебой принялись рассказывать мне, как бродя по пустыне, постоянно натыкаются буквально на самой поверхности едва ли не на полный перечень полезных ископаемых.
 - Да тут, если копнуть, и алмазы наверняка есть! Я нюхом чувствую! – хриплым шёпотом кричал старший, с обветренным до монгольской коричневоты лицом. - Кимберлитовые трубки – по всем признакам! Я уж не говорю про медь, никель, уран, нефть...
 - Ну а чего монголы? Радуются, что вы попутно такие богатства им открываете? Премию-то хоть вам дадут за это?
 - Да какой там! – в сердцах махнул рукой молодой. – Не отвлекайтесь, говорят, на всякую ерунду – воду ищите. Нам, говорят, эти ваши залежи ни к чему – нельзя, мол, сон земли тревожить...
 Старший крякнул и полез за третьей бутылкой: - Ладно, Сашок, ты особо-то языком не трепи. Монголам не надо – найдутся те, кто за наши данные валютой заплатят. – Он любовно похлопал по висящему на шее толстому офицерскому планшету. – Тут у нас всё детально фиксируется.
 Молодой с сомнением покачал головой: - Да уж, только как разрабатывать всё это будут в такой глухомани? Мы же не просто в задницу планеты – в самую что ни на есть её дырку забрались...
 Мне настолько запало в душу это образное сравнение, что когда однажды в «Огоньковском» кроссворде я встретил определение «отдалённый, глухой участок местности» из четырёх букв, вторая «о», последняя «а», то долго сидел и тупо соображал, кто тут не в своём уме – составитель кроссворда, или я? Иного варианта, нежели «жопа» мне в голову так и не пришло. Впоследствии оказалось, что правильным ответом предполагалась «зона»...

 Несколько раз солдат останавливал машину и пристально вглядывался куда-то, сосредоточенно шевеля губами, а я с надеждой озирался то вокруг, то на него, но потом его взор опять становился растерянным, и он виновато бормотал: - Не, показалось, ложбинка знакомая вроде, да не!... - и тряс головой, словно избавляясь от наваждения.
 К вечеру надежда найти дорогу стала угасать. Радовало лишь то, что сейчас мы уже точно находились не на китайской территории.
 Медленно темнело. Последний раз с отчаянием обведя взглядом затягивающийся тучами пустынный горизонт, я наконец решительно махнул рукой:
 - Всё, Деревягин, стоять. Ехать в темноте смысла вообще нет, только бензин зря жжём. Да и куда мы с тобой едем? Ты знаешь? И я не знаю... Давай, забираемся вон на ту возвышенность и будем ждать там, пока кто-нибудь нас не найдёт. А наши наверняка уже ищут.

 Под утро двигатель принялся всё чаще чихать, и грузовик при этом начинал трястись крупной дрожью. Мы переставили его под уклон, чтобы из бензопровода в мотор стёк весь бензин, но это было лишь конвульсивной отсрочкой обречённых.
 Наконец, болезненно задрожав, мотор заглох окончательно. В наступившей зловещей тишине было слышно лишь ехидно-торжествующее посвистывание ветра.
 Некоторое время мы молчали. В моей голове так и не укладывалось то неизбежное, что всё-таки произошло. Наконец, вздохнув, я достал нашу последнюю банку рыбо-крупяного фарша.
 Надпись на этикетке – «Завтрак туриста» – показалась тонким издевательством.
 Со скрежетом сталкиваясь ложками, мы в несколько секунд опрожнили жестянку, и запили роскошный завтрак несколькими глотками самогонки. Огонь, вспыхнувший внутри, снова возродил на время какую-то робкую уютную надежду...

 Однако не прошло и часа, как из кабины выдуло всё тепло, и вскоре находиться внутри стало практически бессмысленно. Кабина, конечно, защищала от ветра, но соприкосновения с её ледяными металлическими частями, а главное - с одеревеневшим дермантиновым сиденьем будто высасывали остатки килокалорий из немеющего от неподвижности тела.
 Я выгреб из вещмешка всю имеющуюся там одежду, или то, что могло бы служить одеждой. Среди кучи в основном бесполезного хлама нашлось и две пары домашних шерстяных носков. Поколебавшись, я нехотя протянул одну из них бойцу – носить их после этого будет уже нельзя, но есть ли смысл сейчас что-либо экономить?
 Деревягин с готовностью тут же скинул свои кирзачи, заставив меня едва ли не заорать от ужаса – оказалось, что его сапоги были обуты на совершенно босые чёрно-землистого цвета ноги.
 - Ты что это?! А почему без портянок?!!!
 - Та не выдали, - как само-собой разумеющееся объяснил он. – Зампотыл сказал – нету.

 Оказавшись на морозном воздухе, мы сначала долго прижимались к едва тёплому, казавшемуся ещё живым капоту, потом скакали словно макаки, укрываясь от ветра за машиной и с остервенением маша руками.
 Первыми замерзать начали почему-то мысли. Они обречённо циркулировали по замкнутому маршруту, сужая круги, пока не выкристаллизовались в совершенно непродуктивную короткую цепочку: «...ну, что, конец? – нет, что-то надо делать! – но что делать? – делать нечего... – значит, всё-таки конец?... – нет-нет!»
 - Что-то надо делать... – уже начинающим неметь языком промычал я, и тут взгляд мой упал на деревянный кузов машины.  - Идиоты... – простонал я, не веря простоте своего открытия. – Деревягин, какие-же мы с тобой идиоты! У нас тут дров на неделю, а мы с тобой окоченевать собрались. Есть у тебя топор или кувалда?
 Водитель замедленно полез в машину, что-то недовольно ворча: - ...Вам-то што, а мне зампотех башку оторвёт... – донеслось до меня, и, рассвирепев, я наконец дал выход накопившемуся раздражению, хватив солдата по уху так, что он сорвался с подножки и растянулся на мёрзлой земле.
 – Ты что, придурок?! - в бешенстве орал я. – Думаешь тебе вместе с цинковым ящиком благодарственное письмо на родину пошлют?! За сохранность вверенного имущества? Да я этого твоего зампотеха сам в рыло вы.....у, за то, что он нас без бензина оставил! Да ещё и водителя-кретина подсунул!...
 С Деревягина мигом слетело его сонное недовольство. Вскочив на ноги, он засуетился, время от времени потирая ушибленное ухо. – Да я што? Да конечно, сейчас мигом раскидаем на дровишки! – бормотал он, извлекая из-под сиденья какие-то железяки. – А то што-ж? Машина, значит, нехай целенькая стоит, а мы – змерзни?...
 Мы довольно споро разломали деревянный кузов и сложили деревяшки штабелем с подветренной стороны, тщательно собрав даже самые мелкие щепки. Работа, а главное мысль о её результате согревали нас, и даже сосущее чувство голода казалось не столь мучительным.
 Наконец весёлое пламя, затрещав, охватило аккуратный шалашик, сооружённый из того, что ещё недавно было кузовом машины. Сперва мы как дикари с гиканьем плясали вокруг нашего костра, но постепенно восторг начал угасать. Дров поначалу казалось много, однако чтобы костерок давал какое-то реальное тепло приходилось почти непрерывно подбрасывать туда новые и новые плашки, и очень скоро я понял, что сильно переоценил потенциал наших дровяных ресурсов.
 Уже к полудню стало ясно, что нам не дотянуть даже до вечера, к тому же вновь поднявшийся ветер вырывал прямо из ладоней пляшущие лоскуты тепла. Мы придвигались к кострищу всё ближе, обжигаясь, но всё глубже засовывая руки в быстро остывающую золу.
 Снова надо было что-то предпринимать, но мысли работали уже совсем лениво. – Постой-ка, Деревягин, ведь в баках ещё должен остаться хоть чуток бензина?
 - А што бензин? - шмыгнул закопчёным носом боец. – От него не согреешься. - Давай машину разувать! У нас же целых шесть колёс и ещё запаска! А с бензином мы их как-нибудь тоже раскочегарим.
 Водитель молча полез искать ёмкость. Было видно, что в эту затею он не очень-то верит. Чтобы освободить банку, мы наконец допили самогон, и Деревягин в течение часа с помощью всё-того же шланга, плюясь, насосал туда литра полтора бензина.
 Мы сняли первое колесо и облили его горючим с одной стороны. После едва ли не сотни безуспешных попыток покрышка наконец лениво занялась. Поначалу тепла она не давала никакого, потом медленно разгорелась, густо чадя липким дымом. Очень скоро мы стали неотличимы друг от друга, равномерно покрывшись жирной чёрной копотью.
 Бессонная ночь тянулась мучительно долго. Покрышки горели гораздо медленнее, чем дрова, но и толку от них тоже было куда меньше. А после этого никаких источников тепла у нас не оставалось.
 Было уже совсем светло, когда я бросил в едва тлеющую гору сажи кумачовую урну с бюллетенями и выплеснул на неё остатки бензина. Сочетание красного с чёрным совершенно некстати вызвало какие-то похоронные ассоциации...

 Я совершенно чётко осознавал, что наступающий день скорее всего окажется последним в моей жизни. Если до вечера не случится какого-нибудь чуда, ещё одну ночь нам уже не пережить. Однако просто лечь и покорно ждать смерть казалось несправедливо унизительным.
 Какое-то время мы сомнамбулами бродили вокруг остова машины, пока я наконец не принял решение, и остановился перед солдатом. – Так, рядовой Деревягин. Слушай приказ: сейчас мы берём оружие и расходимся. Шансов очень мало, но всё же больше, чем торчать здесь вдвоём.
 Деревягин молча смотрел на меня, и выражение его совершенно чёрного лица было невозможно определить, однако оно казалось комичным из-за мигающих время от времени белков глаз.
 - Будем двигаться большими кругами вокруг машины: ты по часовой стрелке, я – против. Далеко от машины не удаляться – если будут искать вертолётами, она более заметна, чем мы. Ну и чтобы слышать выстрелы, если вдруг что. Стреляй короткими очередями. А в моей пукалке, - я достал из кобуры свой «ПМ», - всего 8 патронов. Буду сажать парами, прислушивайся.
 Боец постоял, будто ничего не понимая, затем вздохнул и полез в кабину за автоматом. При каждом движении от него разлетались хлопья сажи.
 - Ну что, пошли, – сказал наконец я. – Береги силы. Удачи... нам обоим!
 Оглядываясь друг на друга, мы медленно расходились в разные стороны, пока силуэт Деревягина не исчез за вершиной невысокого холма.
 Меня неожиданно вновь охватил бесконтрольный ужас от уже испытанного ощущения, будто я остался совсем один на этой Земле. Я бросился было назад, но потом остановился и покрутил головой. Наверное, свои последние часы следует провести достойно. Ведь что ещё останется от меня на свете совсем уже скоро, кроме кружащих в монгольских небесах мыслей?

 Я брёл не останавливаясь часа два или три. Казалось, что если я замедлю шаги, то мои ноги просто откажутся идти дальше безо всякой цели и смысла. Немного тревожило, что Деревягин мне почему-то так ни разу и не встретился, но я лениво решил, что солдат наверняка перепутал инструкцию и просто идёт в том же направлении, что и я.
 Время от времени с левой стороны вдалеке возникала наш грузовик без кузова и колёс. Над ним продолжал виться реденький дымок, что создавало иллюзию всё ещё теплящейся жизни и внушало отчаянную надежду.
 Один раз я даже зачем-то подошёл к машине, но вся задымлённая, вблизи она оказалось ещё менее привлекательной, чем издали. Единственным ярким цветовым пятном оказалась так и не сгоревшая урна, и повинуясь странному чувству раскаяния за проявленную политическую несознательность, я зачем-то нагнулся и прихватил её с собой...

(читайте окончание повести в книге "Славянские танцы")


  



Купить бумажную книгу с автографом автора – $10.00 с доставкой (пересылка только на территории США)
  
Купить книгу в электронном формате – $2.00
Format:




ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Цирик – солдат (монг.)

[2] Участок засоленной почвы в пустыне, который выглядит обманчиво ровным, но содержит под твёрдой поверхностью пустоты, порой до нескольких метров глубиной.

[3] КУНГ – кузов универсальный нормальных (а может ненормальных?) габаритов

[4] Константин Устинович Черненко (1911—1985) — генеральный секретарь ЦК КПСС, глава Советского государства с февраля 1984. Ничем и никому не запомнившись, благополучно скончался в марте 1985 г.

[5] 5-я Гвардейская армия, расквартированная в Монгольской Народной Республике, входила в состав группировки ЗабВО.

[6] Военный Институт Иностранных Языков. Находится в Москве.

[7] Бортпереводчик – «член лётного экипажа со знанием иностранных языков для ведения радиосвязи между экипажем и наземными средствами обеспечения полетов, поскольку по правилам ICAO при полетах по международным трассам радиообмен ведется на английском языке».
  Это сухое определение уникального явления, присущего только советским ВВС, владеющим английским "со словарем", хочется оживить словами одного из ветеранов этого процесса:
 «...по этим маршрутам летели сотни военных АН-12 и Ан-22 (самых больших в то время самолётов в мире) с замалеванными звездами, но не снятыми пушками, доставлявших срочные военные грузы арабским союзникам СССР. И в каждом таком самолете сидел русский пацан-курсант, наспех обученный английскому, но почти ничего не понимающий из того, что до него доносилось в наушниках из-за шума двигателя и статических радиопомех, вконец ошалевший от новизны обстановки и страха, булькающий при этом тремя-пятью литрами незнакомо крепкого венгерского пива...» (Вадим Зима, г. Сиэтл, США)

[8] Главное Разведывательное Управление (Второе Управление) Генштаба ВС СССР – центральный орган управления военной разведкой, занимающийся всеми видами разведывательной деятельности в интересах Вооруженных Сил – агентурной, космической, радиоэлектронной.

[9] Главное Инженерное Управление Государственного Комитета Экономических Связей – завуалированное название военной организации, занимавшейся в советские времена экспортом вооружений.

[10] Аль-Магриб – запад (арабск.) Название, данное средневековыми арабскими географами странам, расположенным в Северной Африке к западу от Египта.

[11] Буртукаль – апельсин (арабск.) Искажённое «португал», португальский продукт, поскольку первые цитрусовые доставлялись арабам из португальских колоний.

[12] «Зелёная Книга» - программный теоретический труд лидера ливийской революции Муаммара Каддафи, излагающий основы Третьей всемирной теории – системы взглядов, противопоставляемая им коммунизму Маркса и капитализму Адама Смита. Старательно переведена ливийцами на все языки мира. Редкостная хрень. Основное достоинство книги – очень скромный объём.

[13] «Вы понимаете китайские иероглифы, не так ли?» (кит.)

[14] «Здравствуйте. Я – студент. Вы китаец?» (кит.)

[15] Выходной день в Ливии (как и во многих мусульманских странах) – пятница. Название популярной книги братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» там имеет совершенно непереносный смысл.


[16] Генералиссимус, лидер националистической партии Гоминьдан, руководившей Китаем с 1928 по 1949 год. После поражения в гражданской войне от коммунистов – президент Республики Китай, основанной им на острове Тайвань. Отличался весьма экстравагантным характером.

[17] Ханут – магазин для ливийских офицеров, где дефицитные «колониальные» товары продавались по сниженным ценам. Поэтому для советских хабиров (специалистов) было так важно иметь в друзьях как можно больше ливийцев.

[18] Хабир – «советник» (арабск.) В результате жлобского поведения советских военных специалистов это нейтральное слово приобрело негативную коннотацию.

[19] «Гоюй» – (государственный язык, язык страны) - так принято называть китайский на Тайване, в Сингапуре и других местах, населённых этническими китайцами. В КНР его называют «путунхуа» (всеобщая речь), или реже «ханьюй» (язык народности хань, т.е. китайцев)

[20] Административно-территориальная единица МНР. По территории – аналог области (краю, штату, государству), по населению – селу, небольшому городу, райцентру.

[21] Высший законодательный орган (Парламент) Монголии.

[22] Под «хромом» подразумевались офицерские хромовые сапоги, без которых монгол не мог считаться полноценным мужчиной, ну а тем более жениться. Писком моды в те времена были заправленные в сапоги джинсы. В наших отдалённых южных краях активно процветал натуральный товарообмен лишней экипировки на шкуры местных животных – лис, тарбаганов и прочих куланов. Шкуры отличались необычайной вонючестью, так как монголы при выделке использовали собственную мочу.

[23] Так ласково именовали в армии Зил-157.

[24] По странной иронии судьба занесла меня потом и в Жёлтую Страну, ну а город Сиэтл, в котором я сейчас проживаю, называют именно «изумрудным городом». Доброго волшебника Гудвина, правда, так до сих пор и не встретил...

[25] Монгольская водка. То, что продавалось в магазинах, по сути представляло собой разведённый спирт, крепостью 30-35 градусов.

[26] Девушка (монг.)

[27] Реминисценция на битловское «Good Day Sunshine»

[28] Начфин – начальник финансовой службы батальона, очень важное лицо.

[29] Morder – убийца (нем.)

[30] Согласно буддийским легендам, мистическое государство в окрестностях Тибета, в котором не действуют законы времени (иначе называемое "подземное королевство Агарти") – страна древних магов, из глубин своих пещер правящих миром.

[31] Барон Роберт-Николай-Максимилиан Унгерн фон Штернберг (1885-1921) – потомок старинного рода крестоносцев, русский генерал, активный участник Белого движения. Был одержим сакральной идеей возрождения Паназиатской монархии в границах империи Чингисхана. Отличался безрассудной храбростью, склонностью к восточному мистицизму буддистского толка и патологической жестокостью. За восстановление независимости Монголии был удостоен титула хана и звания «великого батора».
 Монголы считали Унгерна перерождением Махагалы, шестирукого Бога Войны из разряда драхмапала - хранителя веры, устрашающего и беспощадного. Он изображался в диадеме из пяти черепов, с ожерельем из отрубленных голов, палицей из человеческих костей в одной руке и с чашей из черепа в другой.

[32] Внутренняя Монголия – автономный район КНР. «Внутренней» её назвали не монголы, а китайцы, поскольку эта административная единица находится внутри Китая, в отличие от «внешней», т.е. суверенной Монгольской Народной Республики. Кстати сказать, по территории Внутренняя Монголия лишь немного уступает «внешней», зато по количеству живущих там монголов почти в 2 раза превосходит МНР.