Do not remove this string - important Do not remove this string - important Do not remove this string - important

 


 


Михаил Баженов

ЗОНА ОЖИДАНИЯ


«А мы всё поём
о себе. О чём же нам петь ещё?»

Б. Гребенщиков




Глава 1. ПОДНЕБЕСНАЯ ТВЕРДЬ

«Не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц.»

Святое благовествование от Матфея, Глава 10, 31


 Февраль 1997 года
 Сиэтл, штат Вашингтон

 Прекрасно знаю, что начинать книгу с момента пробуждения – дурной тон, но что поделать, если почти все телефонные звонки, круто менявшие мою жизнь, раздавались именно по ночам. Не считая, разумеется, неупорядоченного трезвона Сеньки Родюшкина из Москвы в период моего жития на Дальнем Востоке – он просто никак не мог взять в толк, что на Земле бывает другое время кроме московского.
 – А что, разве у вас там уже темно? – всякий раз возмущённо недоумевал он в ответ на моё сонное бурчание о том, что не хочется включать свет, только для того чтобы ответить на его праздный вопрос который час в Хабаровске.

 Но сейчас это не мог быть Родюшкин. На экранчике заверещавшего в пять утра телефона светился контактный номер ФБР. Я сонно вгляделся в осветившийся неуместной радостью дисплей и сразу очнулся.
 – Майкл! Тебе необходимо срочно уезжать! – торжественно зазвенел в трубке голос специального агента Патрика Смайли. – Сегодня ночью Федотов и Абубакаров сбежали из следственного изолятора!
 – Куда? – непроизвольно зевнув, спросил я.
 – Нам пока неизвестно куда, – перешёл на извиняющийся тон Патрик. – Мы лишь знаем, что кто-то распилил решётку на окне их камеры ацетиленовым резаком. Ты оказался прав насчёт сообщников...
 – Да бог с ними, сообщниками! – с досадой перебил я. – Куда мне-то уезжать? И зачем?
 – Как зачем? – даже растерялся Патрик. – Они ведь на свободе, и ты теперь в опасности! Собирайся немедленно. Мы уже выслали за тобой машину.
 У меня вырвался грустный вздох. Всё-таки даже самые лучшие из американцев – беспросветно наивные люди. – Патрик, – сказал я устало. – Я не хочу уезжать, я хочу спать. Люди бегут из тюрьмы спасая себя, а не для того, чтобы тут же кого-то убить. Ищите их на канадской или мексиканской границе. Бай.
 Не успел я отключить телефон, как он снова затрясся у меня в руках. – Майкл! – умоляюще зашелестел Патрик. – Мы не имеем права оставлять тебя без охраны. Ты – наш главный свидетель. Без тебя никто не сможет доказать, что они – это Мафия...
 Я невольно рассмеялся: – Патрик, если они меня грохнут, то вам даже не потребуется свидетель, чтобы что-то доказывать. Это наоборот должно быть в ваших интересах!
 – Нет, Майкл, – неожиданно твёрдым тоном возразил он. – Их адвокаты повернут дело так, будто это личные мотивы. А Организация останется ни при чём. И потом, мы совсем не хотим, чтобы с тобой что-нибудь случилось!
 Последняя фраза прозвучала как-то слишком уж патетично. Может, они и взаправду испытывают ко мне симпатию? Да ну, с чего бы. Какое им дело до русского бизнесмена, за которым гоняются русские же бандиты? Ведь мы мешаем им спокойно жить в их удобно обустроенной Америке. Словно досаждающие комары, просочившиеся сквозь створки кондиционера. Просто я неожиданно вписался в правила игры, оправдывающей их нехилые зарплаты.
 Отбросив телефон, я безвольно распластался в тёплой постели, сразу сделавшейся такой уютной, потом вздохнул и с раздражением скинул одеяло. За окном уже слышалось тихое урчание подъехавшей машины.

 Когда я наконец вышел на крыльцо, там нетерпеливо пританцовывал невысокий офицерик с хитрой польской фамилией, давно заслуживший мою неприязнь из-за своей показушной расторопности вкупе с заносчивостью. Польский он уже не знал, но русских не любил демонстративно, что выдавало в нём не вполне настоящего американца.
 Какая же это необъяснимая штуковина – национальные комплексы. Вот, например, с какой стати лично я должен испытывать неловкость перед всеми поляками за Катынь, или перед чехами за «Пражскую весну»? Однако ж почему-то испытываю, чёрт их совсем дери!
 Под его тесным пиджачком явственно проступал объёмистый бугор кобуры. Маленькие человеки обожают большие пистолеты. – А где твои вещи? – с подозрением поинтересовался он.
 – Какие вещи? – не сразу дошло до меня. – А... видишь ли, у меня больше нет никаких вещей, – пояснил я, почему-то испытывая нелогичное удовольствие от осознания того, что на всей Земле не осталось практически ничего, называемого «моим». Хотя, может быть, именно в этом и заключается настоящая свобода...

 Мы неслись по почти пустому гулкому мосту 99-го хайвэя. Над отчётливо прорисованной линией излома нереально фиолетовых Кордильер солнце ещё не думало подниматься, однако неохотно набиравшее силу свечение февральского золотистого неба поневоле отвлекло меня от безрадостных мыслей.
 «Нужно всё-таки почаще вставать до рассвета», – в который раз подумал было я, но тут же с досадой оборвал эту совершенно несвоевременную сейчас мысль. Да на кой хрен мне вставать до рассвета? Зачем мне теперь вообще нужно просыпаться? ...
 «Форд» поспешно нырнул в подземный гараж чёрной громады федерального здания, а меня всё больше одолевало ощущения полной несуразности происходящего. Ну почему я опять вынужден делать то, чего не хочу? Зачем мне надо куда-то торопиться, от кого-то скрываться, не совершив ничего предосудительного?
 Ведь я всегда стремился лишь к свободе, при этом постоянно оказываясь заложником каких-то условностей, от которых она зависела. Вот и теперь даже спасать собственную жизнь я должен в угоду ФБР.

 В холле Федерального Бюро уже было не по-утреннему людно, и очереди перед рамками металлоискателей создавали какую-то аэровокзальную атмосферу. Сердце непроизвольно забилось будто в предвкушении дальнего путешествия. Эх, и действительно – улететь бы сейчас от всех этих рухнувших на мою голову неурядиц! Да ведь только никуда от них теперь не улетишь...
 По коридорам ретиво носились бодрого вида розовощёкие молодцы с кофейными стаканчиками в мускулистых руках. Неужто весь этот кипеж поднялся из-за каких-то двух простых русских парней, которые, сбежав из тюряги, в общем-то, тоже хотят только свободы? Непонятно почему, но меня вдруг окатило волной гордости за свою национальную принадлежность.
 В кабинете у Патрика тоже оказалось полно народу. Несколько человек поспешно встали мне навстречу, другие вообще не обратили на моё появление никакого внимания, копошась в своих бумагах.
 – Хай, Майкл! – сразу приступил к делу идеально выбритый Патрик. – Познакомься, это Сьюзен. Она сейчас ознакомит тебя с основными положениями Программы защиты свидетелей. Потом ты всё изучишь в деталях, но подписать документы надо прямо сейчас...
 – Я не хочу ничего подписывать, – равнодушно заявил я, встав посреди комнаты и засовывая руки в карманы для вящей убедительности. – Ни сейчас, ни потом. Ни до изучения, ни после. Мне не нужна никакая ваша программа!
 В кабинете стих гул голосов. Все с любопытством уставились на меня, словно я вдруг сморозил полную нелепость.
 – Она не наша, а государственная, Майкл, – терпеливо принялся разъяснять Патрик, будто только в этом и заключалось моё недопонимание. – Благодаря ей были спасены сотни людей. Государство берёт тебя на полное обеспечение до конца жизни. Ты сменишь фамилию, переедешь в какое-нибудь отдалённое место и будешь спокойно жить на всём готовом. Захочешь работать – пожалуйста. Тебе даже дадут деньги на дополнительное образование, если оно потребуется. Главное условие – ты не должен контактировать ни с кем из твоей прошлой жизни. За исключением ближайших родственников, но только по нашим каналам...
 – Понятно, – криво усмехнулся я. – Получается, что Михаил Баженов с сегодняшнего дня закончит своё существование на этой Земле. Превратится в какого-нибудь Джона Смита без роду-племени и припадёт к вашей государственной похлёбке. Но мне этого не нужно! Я не сделал ничего такого, чтобы прятаться даже от друзей. Я хочу остаться самим собой, и умереть хочу под своим именем. Мне оно нравится.
 В кабинете стало совсем тихо, словно консилиум видавших виды психиатров неожиданно выявил редкий случай иррационального дебилизма.
 Патрик подошёл ко мне и доверительно положил руку на плечо. – Майкл. У нас нет другого способа защитить тебя. Мы не можем приставить к тебе охрану на всю жизнь, да к тому же это вряд ли поможет. Рано или поздно они опять придут. Ты же знаешь эту публику – они никого и никогда не оставляют в покое. Это дело их чести. Пойми, ведь речь идёт о твоей жизни!
 Я посмотрел в его неопределённого цвета глаза. Ну как ему объяснить, что после всего происшедшего, моя собственная жизнь утратила для меня какую-либо ценность. Что у меня нет больше заинтересованности в своём физическом существовании. Что мне абсолютно всё равно, что теперь со мной будет. Что сам для себя я уже умер.
 – Патрик, – начал я, стараясь быть максимально доходчивым. – Давай оставим эту тему. Раз и навсегда. В конце концов я имею право сам решать, как мне жить дальше. Вам нужен свидетель? У вас есть свидетель. От этого я не отказываюсь. Ну вот и охраняйте меня. До процесса. А ещё лучше – дайте разрешение на ношение пистолета. Я неплохо обучен им пользоваться.
 Патрик обессиленно опустился на стул. – А потом? – спросил наконец он тихо. – Ты вправе сам решать, как жить дальше, но ведь ты даже не сможешь остаться в Америке. Мы не даём убежища по криминальным мотивам. Только по политическим или религиозным. Значит даже работать здесь легально ты не имеешь права. Не говоря уже о ношении оружия, – добавил он, как всегда обстоятельно исчерпав все возможные аргументы.
 Ну почему они так убеждены в том, что весь мир только и мечтает переселиться в их Америку? Я улыбнулся: – Знаешь, Патрик, на Земле столько стран, где я ещё не бывал... Вот, например, Тайвань – вообще моя сокровенная мечта. Буду преподавать там английский язык китайским девушкам, чтобы они потом смогли эмигрировать в США.
 Патрик ещё раз внимательно посмотрел на меня и поднялся со стула. – О’кей, – сказал он хмуро. – Заставить тебя мы, конечно, не можем... Подожди здесь, у нас короткий брифинг у босса. Потом надо будет кое-что обсудить.

 Оставшись один, я сел на стул и подпёр голову руками. Голова отказывалась понимать своё местонахождение, словно в детстве, когда штормовая черноморская волна отрывала пятки от исчезающего дна, и с пугающей лёгкостью скрутив сопротивляющееся ей тело, швыряла его навстречу неизвестности... Неизвестности моей, но запрограммированности и полной предсказуемости её. И потому всякий раз, несмотря на отчаянное барахтанье, я оказывался лежащим в нелепой позе на тёплой гальке с вытаращенными от перепуга и восторга глазами.
 Может быть просто шторм набрал силу, а я по легкомыслию так и остался болтаться в его прибое? Или случайно попал не в своё знакомое, добродушное море, и теперь всё должно закончиться совсем по-другому сценарию?
 В который уже раз меня пронзило ощущение абсурдности ситуации. Как могло получиться, что послушный, скучноватый мальчик-отличник из маленького городка средней полосы, сделавшийся потом советским офицером, а затем побывавший «новым русским», сидит теперь вдруг в небоскрёбном кабинете, за стенкой которого какие-то американцы всерьёз обсуждают, как им спасать его жизнь от его же кровожадных соплеменников?
 Я помотал головой, встал и подошёл к окну. Было уже почти светло. На гладко-розовой поверхности залива Эллиот неторопливо затягивались синие шрамы бурунов, оставляемые деловито снующими паромами. Вода быстро впитывала золотистые блёстки неба, однако теплее от этого не казалась. Северное море. Холодное. Чужое. Без запахов и чувств.
 Мне вдруг захотелось взглянуть на себя со стороны. Что-то давненько я не видел своего лица. В дyше, под которым я брился пока ещё почти каждое утро, зеркала не было.
 Одна из похвальных досок, в изобилии украшавших стены кабинета Патрика, оказалась зеркальной. Сквозь буквы, отражённые задом наперёд и оттого кажущиеся русскими, на меня взглянула всё та же беспечная физиономия 35-летнего самца – весьма приличного, казалось бы, даже вполне интеллигентного вида, наверное благодаря очкам, а скорее всего после недавнего отсечения ставшей совсем уж теперь неуместной косички.
 «Ну?» – спросил я, пристально вглядываясь в собственные не выражающие никаких эмоций серые глаза, как по обыкновению делал, пытаясь определить до какой степени на этот раз напился. – «Тебе опять, как всегда, всё по фигу. Прав был дед. Тебе вообще всё по фигу. Как будто ничего особенного не произошло. Как будто ты не потерял всё, что уважающий себя человек может потерять...»
 Как такое вообще могло произойти? Когда я впервые утратил ощущение собственного соответствия реальности? Может быть, после другого утреннего телефонного звонка десять лет назад, когда я, дежурный по укрепрайону в погонах старшего лейтенанта, забыв обо всём, любовался разгорающимся заревом рассвета над заливом Петра Великого...



 Май 1987 года
 Укрепрайон Краскино, Приморский край

 ...Это был единственный спокойный час за всё дежурство, но вздремнуть совершенно не хотелось. Из-за праздничности восходящего над Тихим океаном солнца, хотелось возвышенно думать, будто я – единственный человек в стране, а может и на всей Земле, кто видит сейчас это великолепие.
 По заросшей папоротниками тропинке я нехотя возвращался в пропитанный ночной духотой штаб. Вокруг начинали шуметь наполнявшиеся утренним бризом кроны по-дальневосточному искривлённых сосен. Мой сын никак не мог привыкнуть к деревьям после пустынной Монголии, в которой он провёл первые три года своей жизни. Они казались ему какими-то дивными чудищами, неустанно машущими мохнатыми руками зелёного цвета.
 Часовой у двери противоестественно бодро отдал мне честь, однако связисты, сидевшие на входе в дежурку, как обычно дремали. Я не стал их расталкивать – сегодня была хорошая смена, опытные ребята. Если в эфире произойдёт что-то необычное они проснутся мгновенно.

 Внезапно на дежурной панели засверкала самая большая лампочка и от удивления я даже присвистнул. Это была прямая связь со штабом округа и на моей памяти такого за два года ни разу не происходило. С некоторым недоверием я снял трубку ЗАСа [1], из которой тут же полились характерные булькающие звуки: – Говорит генерал Суркаев, здравствуйте! Буль-буль-буль!
 – Здравствуйте! – вежливо ответил я.
 – Буль-буль-буль!!! – захлебнулся от возмущения телефон. – Это я, генерал Суркаев, говорю – здравствуйте! А вы обязаны ответить – здравия желаю!!!
 – Здравия желаю, – любезно повторил я, борясь с настойчивым искушением безнаказанно послать куда подальше далёкого штабного генерала, по случайке нажавшего кнопку где-то на пульте в стольном граде Хабаровске, и скорее всего даже не подозревающего о существовании на свете дежурного по забытой всеми богами подземной крепости, возведённой в недрах маньчжурских сопок бессмертным Карбышевым. Однако я крупно ошибался.
 – Буль-буль-буль! – удовлетворённо разнеслось из трубки. – Приказ Командующего округом: старшему лейтенанту Баженову лично прибыть на заседание Военного Совета сегодня в 10:00 местного времени! Как поняли, доложите!
 – Не понял... – ошарашенно ответил я. – Старший лейтенант Баженов – это я. Но в десять утра я только сдаю дежурство, а поезд из Краскино уходит раз в сутки вечером, поэтому прибыть в Хабаровск смогу лишь завтра в...
 – Меня не интересует расписание поездов! – залаяло из трубки. Доложите приказ командиру укрепрайона немедленно! Через два часа вас в Славянке заберёт вертолёт! Жду доклада через 10 минут!
 Положив трубку, я почувствовал себя конченым кретином. Что за чушь? Вроде бы не пил уже три дня... Какой ещё Военный Совет?!!! Ну нет, это полная ерунда. Разбудить этим нонсенсом в такое время командира?! Я уже слишком хорошо усвоил его лексикон, чтобы с уверенностью предсказать, чтo мне предстоит услышать, поэтому звонить даже не рискнул. В конце концов, существует мудрое военное правило: не спеши выполнять приказ, пока его не отменили...
 В этом я ошибся ещё раз. Ровно через 10 минут засверкала всё та же надоедливая лампочка: – Генерал Суркаев, буль-буль-буль! Вы доложили приказ Командующего?!
 – Никак нет, – ответил я. – Доложить не могу, ибо командир спит.
 – Буль-буль-буль! – негодующе взорвался телефон. – Разбудить и доложить немедленно!
 Вздохнув, я неохотно надавил на кнопку «Ком УР». Как и следовало ожидать ответом мне была длительная тишина.
 – Ну?! – наконец раздался густой бас подполковника. Даже единственный слог он умудрился насытить явственным кавказским акцентом.
 – Докладывает оперативный дежурный по УР старший лейтенант Баженов, – строгим уставным тоном сообщил я. – Передаю приказ Командующего округом – старшему лейтенанту Баженову лично прибыть на заседание Военсовета сегодня к 10:00.
 Командир какое-то время молчал. – Лейтенант Баженов! – наконец подобрал он нужные слова. – Вы что там лично совсем уже охренели на дежурстве?! Вот я сейчас лично слезу с бабы, лично прибуду и лично вас трахну! ...
 В трубке послышался игривый женский смех и повизгивания, явно свидетельствующие о том, что баба была не в единственном числе. Я скромно промолчал, ибо нисколько не сомневался, что потенции у командира вполне хватит и на меня.
 Темпераментно пробурчав нечто невнятное, командир отключился.
 Через две минуты на проводе снова был неугомонный генерал: – Буль-буль, вы доложили приказ Командующего? Что ответил командир?
 – Командир ответил: буль-буль, – хмуро произнёс я. – Остальное я не осмеливаюсь повторить, товарищ генерал.
 – Немедленно соединить меня с командиром!!! – взревел Суркаев, и мудрые бойцы предусмотрительно потянулись прочь из дежурки.

 Минут через пятнадцать я уже сдавал наряд ещё сонному и плохо соображающему начальнику связи. Командир УРа в фуражке набекрень носился по дежурке и матерился так, что даже мне становилось не по себе. В его кавказских устах поток грязных русских ругательств, казалось не имел исконного смысла и оттого приобретал оттенок таинственного восточного заклинания.
 – Што ти здэсь стаишь, Бажэнов? – наконец остановился он напротив меня. – Бэз тэбя всё здадим и примэм. Тэбя мой УАЗик у крыльца ждёт! Да, чут нэ забыл: заедь домой и возьми гражданский форму одэжды. Командыровка может быть длытельный.
 – А что за командировка? – с любопытством поинтересовался я, пытаясь хоть немного развеять мистический туман происходящего.
 Вместо ответа вскипело новое извержение неизвестно кому адресованной русско-кавказской брани.

 По тряской дороге из Краскино до Славянки я с чистой совестью задрых, зато в кабине грохочущего Ми-8, в котором я оказался единственным пассажиром, моя голова попыталась упорядочить разрозненные мысли по поводу стремительно закрутившейся фантасмагории.
 Вызов какого-то там старшего лейтенанта из такой задницы на Военный Совет, да ещё в столь пожарном порядке, был делом совершенно неслыханным. Ясно лишь, что случилось нечто неординарное, но что? По всем логическим раскладкам, ничего плохого это означать не должно. Если бы меня вдруг решили за что-то посадить в тюрьму, сослать на Крайний Север или разжаловать до прапорщика, для этого совершенно ни к чему тащить на вертолёте пред светлые очи генерала Язова, тем более с комплектом гражданки в чемодане.
 Да и столь уж масштабных грехов за своей душой я не чувствовал. Так значит что-то хорошее? Но в это поверить было ещё труднее. После 3-летней монгольской ссылки и последующего распределения в совершенную глухомань, на самый стык советской, китайской и корейской границ, я уже не осмеливался надеяться на доброжелательные изгибы кадровой политики.
 Значит, скорее всего, просто какое-то недоразумение. «Ну что-ж, хотя бы посмотрю на центр Дальневосточной цивилизации, на нормальных людей, в пивбар схожу в конце концов...» – успокоенно решил я, и снова сладко заснул.



 В приёмной зала Военного Совета мы сидели уже почти три часа. Вернее сказать, сидели, изнывая от бездарного бездействия, лишь я и сребровласый майор медицинской службы с неподобающе весёлыми глазами. Остальные человек тридцать явно не штабных офицеров лихорадочно блуждали по комнате, то и дело суетливо выстраиваясь в очередь перед огромным мутноватым зеркалом, чтобы вновь оправить видавшие виды, усердно выглаженные мундиры и стряхнуть с плеч неизбывную перхоть. Другие маниакально натирали бархотками и без того самоварно сияющие сапоги.
 Кроме меня все были в званиях майоров и подполковников, однако время от времени они с заискивающим видом обращались с инфантильными вопросами к франтоватому молодому адъютанту, вальяжно восседавшему за столом у чудовищных размеров дубовой двери с лаконичной, но выразительной аббревиатурой «КДВО» [2]:
 – Товарищ старший лейтенант, у меня тут на портупее тренчик [3] перетёрся, как думаете, не заметит Командующий?
 Тот, окидывая презрительным взором нервически подёргивающегося подполковника с обветренным до свекольного цвета лицом, значительно цедил: – Командующий на всё обращает внимание! Кстати, ваш «бычий глаз» [4] миллиметра на три ниже уставного положения расположен.
 Подполковник словно пронзённый отравленными стрелами хватался одновременно за грудь и за пояс: – Ах ты боже-ж ты мой! Что же делать?! Ну, знак-то я перевешу сейчас быстренько, а тренчик... Ах ты-ж боже мой... У вас линеечки не найдётся?

 – Что они так трясутся-то? – поинтересовался я у медицинского майора, с некоторым стыдом ощущая, что всеобщая стадная запуганность каким-то образом начинает передаваться и мне.
 – Ну как не трястись? – рассудительно заметил тот. – У них это единственный шанс в жизни за границей послужить, сервант набить немецким фарфором или чешским стеклом, да деньжат к пенсии подсобрать...
 «За границей...» – снова принялся недоумённо соображать я. «Ну а я-то здесь при чём?!» Весёлый майор уже успел просветить меня, что в приёмной собрали тех, кому подфартило быть направленным в группы советских войск за рубежом, а для этого требовалось утверждение кандидатур Военным Советом.
 Но за какую границу могли так спешно отправить меня, я совершенно не представлял. Снова в Монголию разве что? Но для Монголии не требовалось никаких военсоветов – она великодержавно считалась частью Забайкальского округа. Меня опять заполонило обидное ощущение, что я торчу здесь по чьей-то ошибке. Уж поскорее что ли отделаться от этого затянувшегося бреда, да в пивбар! ...
 В этот момент на селекторе у адъютанта что-то тихо зашипело, и он вскочил, обнаруживая отменную выправку. – Товарищи офицеры! – зычно рявкнул он. – Всем пройти в зал заседаний Военного Совета!
 На отнимающихся от волнения ногах товарищи офицеры проследовали в распахнутые адъютантом двери зала, напоминающего гипертрофированный сельский клуб. Некоторые зачем-то пытались изображать строевой шаг. Последними, комично уступая друг другу дорогу, вошли мы с майором.
 Минут сорок сидения в первом ряду пустого и гулкого зала оказались наиболее утомительными. Разговаривать вслух никто не решался. Нам с майором тоже было уже нечего рассказать друг другу, и я начал задрёмывать.
 Внезапно перед сценой возникла перетянутая портупеей фигура статного адъютанта: – Товарищи офицеры!!!
 Громыхая сиденьями, все вскочили и замерли как восковые фигуры. В зал из неприметной боковой двери солидно втягивались упитанные дядечки в генеральских лампасах. От их сытых розовых физиономий пива почему-то захотелось особенно остро.
 – Товарищ Командующий! – взвился голос адъютанта. – Кандидаты для прохождения службы за рубежом Союза Советских...
 Язов лениво махнул рукой, усаживаясь за стол президиума. Вслед за ним степенно расселась сопровождающая его свита.
 «Так вот вы какой, Дмитрий Тимофеич!» – с любопытством разглядывал его я. Поначалу Язов мне даже понравился – этакий добродушный дедок, отец-командир. В армии уже ходили слухи, что его прочат в министры обороны...
 Началось нудное зачитывание фамилий, должностей и послужных списков присутствующих. Представляемые один за другим вскакивали, и пуча глаза докладывали о своём прибытии. Некоторые от переживаний забывали собственные фамилии, да и вообще человеческие слова, лишь мыча нечто верноподданническое.
 Язов сидел молча, с недовольным видом перебирая разложенные перед ним бумаги. Дурацкие вопросы задавали другие генералы, ни одного из которых я не знал. В конце невразумительных диалогов следовало однообразное предложение: – Утвердить.

 Наконец я услышал свою фамилию и встал, инстинктивно попытавшись изобразить белогвардейскую выправку адъютанта. «Интересно, что же я сейчас услышу?» – пульсировала в голове напрягшаяся мысль.
 – В Китай едешь, сынок? – внезапно заинтересовавшись, поднял на меня светлые, но мутноватые глаза Язов.
 «Какой ещё Китай? Что за несуразица?!» – изумился я, но сердце вдруг застучало в радостном предчувствии чуда. – Так точно, товарищ Командующий! – бодро подтвердил я. «Ну не буду же я с ним спорить!»
 Генералы из свиты тоже оживились и зашептались.
 – Так значит, китайским языком владеешь? – продолжал расспрашивать Язов.
 – Так точно, товарищ Командующий! – скромно подтвердил я.
 – А знаешь, сынок, какие там провокации всякие могут быть против советских офицеров, у этих... хуйвейбинов? – посуровел Язов. Было ясно, что сам он этого не знает.
 Я не знал тоже, но на всякий случай браво ответил: – Так точно, товарищ Командующий!
 – И знаешь, как отвечать на эти провокации? – строго вопросил Язов.
 – Так точно, товарищ Командующий! – решил не оригинальничать я.
 Язов глубокомысленно пожевал губами. – Молодец. Молодец! – наконец изрёк он и повернулся к свите: – Есть предложение утвердить!
 – Утвердить! Утвердить! – закивали генералы.
 Я сел с колотящимся сердцем. Китай! Китай!!! Мечта моего детства, которая, казалось, уже не сбудется никогда... Которая, словно дразня, всё больше отдалялась от меня по мере моего неуклонного физического приближения к границам Поднебесной.
 За три года неизвестно кому нужной службы в монгольской пустыне я едва ли не напрочь забыл этот завораживающий, не поддающийся человеческой логике и оттого ещё более пленительный язык. Потом, в укрепрайоне на самой границе мне пришлось чуть ли не с кровавыми слезами восстанавливать утерянные знания, обложившись словарями и «Жэньминь жибао» [5] двух-трёх-недельной давности, которые по дружбе почти регулярно передавали мне приятели погранцы.
 Часами я просиживал в наушниках у старенького радио, упрямо отсылая командованию регулярные разведсводки, до которых, казалось, никому не было дела.
 Зачем я с таким упорством мучал себя – я и сам не знал. Надежд, что когда-либо мне это сможет пригодиться не просматривалось ни в какой перспективе. Легче всего было бы беспроблемно уподобиться десяткам однокашников, расслабленно тянущих лямку выслуги дальневосточных лет на должностях переводчиков, не помня при этом уже почти ни единого иероглифа. Шансов применить на практике неизвестно зачем вколоченные в нас знания в армии не существовало.
 И вот... Неужели?! Но зачем...?

 Сквозь сладкий эйфорический туман я услышал фамилию майора медслужбы и не без усилия вернулся в реальность.
 – ПатолО... ПатолОго... ПатолОго-анатОм! – по складам прочёл Язов, и сам искренне изумился наконец выговоренному собой слову: – Это что ж ещё такое? ПатолОго-анатОм!?
 – Да это слишком сложно, товарищ Командующий. Вам не понять, – с немыслимой дерзостью ответил шаловливый майор.
 В зале наступила гробовая тишина. Я непроизвольно съёжился, честно говоря будучи в полной уверенности, что Язов вот-вот разразится диким рёвом, и моего нового знакомого бросятся затаптывать сверкающими сапогами все присутствующие.
 После затянувшейся паузы Язов вдруг благодушно хмыкнул: – Ну ещё бы не сложно! Я вон даже прочесть не могу: ишь ты, патолОго-анатОм! Ха-ха-ха!
 – Ха-ха-ха-ха! – подобострастно подхватила генеральская камарилья, а затем и весь зал. Насмеявшись, Язов снова уткнулся в бумаги: – В Сирию едешь? И чего-ж ты там будешь делать в Сирии, патолОго-анатОм?
 – Небось, кишки глотать! – выкрикнул кто-то из язовского эскорта. Командующий неодобрительно покосился на него.
 Вновь наступила гнетущая тишина.
 – Ха-ха-ха! – по-отцовски рассмеялся наконец Язов.
 – Ха-ха-ха-ха! – взорвалась облегчённым хохотом свита. – Ха-ха-ха-ха-ха! – в упоении заливались командировочные.
 «В пивбар!» – оформилась наконец единственная продуктивная мысль. «Сразу после этого дурдома, вместе с патологоанатoмом – в пивбар!»
 Однако этой моей надежде сбыться было не суждено. Уже через час я сидел в промозглом грузовом отделении военно-транспортного самолёта, взявшего курс на Читу, где меня в нетерпении ожидала делегация Генерального штаба, направляемая в Китай для демаркации советско-китайской границы.



 – ...Сейчас вас на вертолёте доставят на нейтральную полосу, – строго вещал пожилой особист, представленный нам как главный местный специалист по Китаю. – Оттуда вас заберут китайцы и перевезут в центральную гостиницу города Маньчжурия. Разместят в 2-х местных номерах...
 Он обвёл нас испытующим взглядом. – Будьте бдительны! В комнатах установлена аппаратура для прослушивания и видеосъёмок. В каждом номере будет стоять холодильник, в нём – холодное пиво...
 Я услышал, как кто-то из сидящих сзади громко сглотнул слюну. Я, не удержавшись, оглянулся. Это был сразу понравившийся мне рыжий великан с залихватски закрученными усами.
 Особист по-орлиному встрепенувшись, вперился в него: – К холодильнику даже близко не подходить! А то уже назавтра по всем Би-Би-Си будут на весь мир транслировать, как советские военнослужащие пьют пиво!
 Каким образом Би-Би-Си поддерживает связь с захолустным китайским городком, и кому какое в мире дело до пьющих пиво офицеров было не вполне понятно, но душа отчего-то наполнилась радостным предвкушением...
 Этот последний из череды в разной степени бестолковых инструктажей происходил в пограничном пункте Забайкальск, куда нашу группу перебросили с Читинского военного аэродрома сразу же после моего приземления. Я даже не успел толком ни с кем познакомиться и теперь украдкой оглядывал сидящих вокруг.
 Группа из десяти человек оказалась очень разношёрстной.
 Единственным, кому меня успели представить, был руководитель делегации полковник Генштаба Бубенков, изо-всех сил пытающийся сохранять авторитетный вид, что не всегда ему удавалось. Было заметно, что его страшит грядущая неизвестность и непомерная ответственность, внезапно взваленная на его чугунно-массивное тело.
 Неотрывающейся тенью за ним постоянно телепался его зам – невзрачный человечек с вкрадчивым голосом, протёрший, судя по повадкам, немало брюк на штабных стульях. На обоих красовались широченные, по моде 70-х, галстуки нелепых расцветок.
 На этом список руководителей, к счастью, резко обрывался. Вызывающим контрастом выглядели двое ребят очень независимого вида (экзотически рыжий великан и его приятель), что выдавало их принадлежность либо к десантуре, либо к медицине, либо к лётному племени. Поразмыслив, я решил, что десантники и медики тут ни при чём, и зачислил их в летуны, в чём ничуть не ошибся.
 Ещё двое были какого-то нераспознаваемого сорта. Разные по возрасту и по комплекции, они в то же время казались неразличимо похожими своей какой-то невоенной военностью. Сразу окрестив их про себя «двое из ларца», я так и не смог определить их профессиональную ориентацию, уже позже выяснив, что они – крупные спецы по аэрофотосъёмке. Ребята были обстоятельные – каждый вёз с собой по два комплекта постельного белья и по набору вилок, которыми оба упрямо пользовались до самого конца командировки.
 Отдельно стоящим персонажем был второй переводчик Леонид из Москвы – лет на пять моложе меня, но тем не менее сразу попытавшийся было захватить лидерство в общении. Было заметно, что его сильно уязвляла моя безродность – одним из первых вопросов, который он мне как бы невзначай задал был: – А ты по какой мазе [6] здесь оказался?
 Узнав, что ни по какой, уже откровенно удивился: – А по какой же мазе ты тогда в ВИИЯ поступал?
 «Да, времена меняются» – философски отметил про себя я. – «В мои годы на китайский язык никакой мазы не требовалось...»

 В полном соответствии со словами особиста, едва развеялось облако пыли от взмывающего вертолёта, высадившего нас на нейтральной полосе, как с китайской стороны подлетело несколько военных УАЗиков, из которых высыпала гурьба нежданно улыбчивых китайцев.
 – Как доехали? – на прекрасном русском осведомился сухонький старичок с лицом Конфуция и внезапно бросился тепло обнимать всех нас, начав с одеревеневшего Бубенкова.
 «Ну вот, начинаются провокации!» весело решил я, и, кашлянув, выдал заготовленную приветственную тираду по-китайски. Это привело Конфуция в полный восторг: он с ещё большей пылкостью обнял меня и принялся рассаживать всех по УАЗикам. Леонид тоже попытался что-то ввернуть, но в рёве моторов его никто не расслышал. Я сочувственно улыбнулся ему – опыта тебе явно не хватает, брат...
 Прильнув к стеклу машины, я в каком-то пьяном восторге смотрел на запруженные велосипедами улочки китайского городка, походящие на огромный рынок – вместо тротуаров тянулись нескончаемые лотки, заваленные всякой всячиной. Окончательно добили меня лежащие прямо на земле горы ананасов и кокосов.
 «И это тоже провокация?» с горечью подумал я, вспомнив огромную очередь за помидорами виноградного размера в соседнем Забайкальске (там бытовала шутка: «к нам помидоры завозят зелёные, зато огурцы – жёлтые!»), и покосился на сидящего рядом Бубенкова. Было заметно, что он потрясён не меньше меня.
 – Да... А говорили – голодают китайцы, – пробурчал он своему заму. – Мы-то консервов набрали им на подарки...

 Предсказания особиста продолжали дивно сбываться – сопроводив нас в уютное фойе крохотной гостинички, Конфуций (которого на самом деле величали Шэном) с товарищами раздали нам ключи от номеров и деликатно откланялись: – Отдохните пока, пожалуйста, с дороги. Через два часа – праздничный банкет в честь вашего прибытия.
 Я оказался в номере с огромным рыжим усачом. Поставив в углу чемодан соответствующих размеров, он по-хозяйски уселся на одну из идеально заправленных кроватей и обвёл зачарованным взглядом вылизанную комнату, остановившись на тихо журчащем холодильнике.
 – Не обманул особист, – с удовлетворением отметил он. – А как думаешь – насчёт пива тоже не пиздёж?
 Я решительно распахнул белую дверцу, на всякий случай широко улыбнувшись тайным соглядатаям из Би-Би-Си. Внутренности волшебного шкафа были добросовестно заполнены рядами заговорщически поблескивающих бутылок.
 – Ну что, может давай за знакомство? – предложил гигант, лукаво шевельнув рыжими усами. – Гена Фролов, штурман.



 Наркотическое ощущение сказки не покидало меня все последующие три месяца. Да похоже и все остальные оказались зачарованы искренним радушным дружелюбием китайцев и их неподдельным интересом к нам.
 Едва мы выходили из отеля, как нас обступали толпы любопытных прохожих, следующих на почтительном расстоянии и время от времени выкрикивающих незабытые ими лозунги времён большой дружбы типа: «Добло позаловать, товалиси!» или «Больсой блат, пливет!»
 Заслышав слово «блат», Бубенков первое время опасливо напрягался, но я своевременно разъяснил ему, что в китайском языке попросту отсутствует звук «р».
 Вполне возможно, впрочем, что под «большим братом» они просто имели в виду Гену Фролова, но тон и улыбки были самыми гостеприимными. Мы ощущали себя какими-то знаменитостями, которых не носят на руках лишь из опасения уронить. (До сих пор продолжаю испытывать грызню совести за то, что буквально пару лет спустя моими стараниями Китай наводнили тысячи беспринципно жаждущих наживы челноков, коренным образом изменившие у китайцев уважительное отношение к русским.)
 Очень скоро мы и думать забыли о мифических «провокациях», и Бубенков, поскрипывая, разрешил гулять по городу парами, а потом и в-одиночку.
 Не вполне веря в явь происходящего, я до ночи бродил вдоль домиков с приподнятыми словно для полёта уголками крыш, застывая перед каллиграфически намалёванными вывесками, вдыхал аромат перемешивающихся дымков бесчисленных харчевен, отмеченных красными фонарями, заговаривая то с укутанными несмотря на летнее тепло и жар от очагов торговцами, то с попадающимися навстречу симпатичными девчушками...
 От их непринуждённо восторженной реакции я хмелел больше, чем от неиссякаемого в холодильнике пива. Чем-то совершенно невероятным было то, что они свободно понимают меня, а я – их!

 Переговоры тоже показались воздушно-лёгкими. Перед первым официальным днём я не мог заснуть всю ночь, под утро окончательно уверив себя, что ничего кроме «здравствуйте, товарищи!» по-китайски сказать не смогу, и после нескольких минут жгучего позора мне сконфуженно придётся обращаться за помощью к дядюшке Шэну.
 Однако стоило гладкому китайскому журчанию политься в одно из моих невыспавшихся ушей, а в другое загромыхать чугунистым речевым оборотам Бубенкова, я вдруг неожиданно перевоплотился в какую-то машину, одновременно фильтрующую и смысл, и культурологические особенности говорящих, выдавая на выходе понятные для собеседников фразы. Очнулся я, совершенно обессилевший, уже перед обедом. Почти ничего, из того что я в течение трёх часов непрерывно переводил, в голове не осталось.
 – Ну ты крут, чувак! – с восхищением пожал мне руку Леонид. – Я хотел было тебе помочь, да боялся, что на твоём фоне бледно выглядеть буду! Ладно, после обеда – моя очередь отдуваться... А где это ты так насобачился?
 Мне, ощущающим себя героем дня, было даже неловко признаться, что тайваньский господин Ван, случайно встреченный мной в Ливии, был единственным живым китайцем, с которым я до этой поездки общался.
 Остальные переговорные дни пролетели безо всякого напряжения. Мы с Лёней, сменяя друг друга переводили с китайского на русский, Шэн в одиночку легко справлялся с косноязычием Бубенкова и витиеватыми репликами зама. Чувствовалась великолепная старая школа и мощный, ничуть не заржавевший опыт более чем 30-летней давности.
 Дня через три он, впрочем, уехал, и вместо него появились сразу два молодых китайца, куда менее искушённых в лингвистических тонкостях. Старший из них с гордостью представился Климом-переводчиком «русско-китайского языка». Второй назвался Мефодием, но объяснить кто он, смог лишь на каком-то наречии, отдалённо напоминающем древнеславянское. Переглянувшись, мы с Леонидом одновременно вздохнули – стало ясно, что молодая поросль китайских филологов и в подмётки не годится старой, однако мы к тому времени уже ощущали себя опытными асами, способными справиться и без чьей-либо помощи.

 Изнуряющей проблемой, однако, оказались банкеты, организуемые радушными китайцами едва ли не каждый вечер. Нашу небольшую группу обычно равномерно распределяли по четырём огромным круглым столам, чтобы на каждый приходилось по одному переводчику.
 При таком раскладе даже попробовать хоть что-то из поражающих воображение яств, было практически невозможно. Тосты и всё более оживлённые беседы приходилось переводить безостановочно, с тоской провожая взглядом проплывающие мимо на вращающемся стеклянном круге головокружительно пахнущие блюда. Успевал я лишь выпить три-четыре рюмки маотая [7], но в отсутствие закуски скоро приходилось тормозиться и с этим, дабы преждевременно не лишить собеседников роскоши человеческого общения.
 Правда, иногда кто-нибудь из сердобольных китайцев, заметив мою пустующую тарелку, щедро наваливал на неё целую гору самого на его вкус лакомого из необъятного кулинарного изобилия. Однако вкусы их в корне отличались от моих, ибо после такого жеста доброй воли мне приходилось потом весь вечер закусывать водку приторными пирожными или совершенно пресными пампушками, напоминающими куски непропечённого теста.

 Но главная засада таилась в переводе анекдотов, которыми раскрасневшиеся собеседники, к концу вечера чувствуя нарастающую взаимную симпатию, наперебой пытались услаждать друг друга.
 – ...Нет, ну ты переводи – самолёт разбился, а командир вылезает из-под обломков и говорит: стюардесса блядь, и шутки у неё – блядские! – захлёбывался от смеха один из штурманов, словно не замечая, что китайцы как один уже и так сидят с окаменевшими лицами.
 Я обречённо переводил. Китайцы принимались озабоченно перешёптываться, потом не выдерживали: – Миша! А когда это случилось? Это недавно у вас самолёт разбился?
 – Да это же анекдот, – мрачно объяснял я. – Никто не разбился, просто такая смешная ситуация...
 Китайцы вежливо кивали, но весёлости ситуации явно не разделяли. – Э, да ты, наверное, неправильно перевёл... – с досадой вздыхал штурман.
 Словно в отместку, кто-нибудь из китайцев, заранее объявив, что сейчас будет шутить [8], заводил бесконечную историю с совершенно невнятным окончанием, над каждой фразой которой китайцы дружно заливались, зато наши сидели молча, с напряжением вслушиваясь в мой добросовестный пересказ этой галиматьи. Положение как всегда спасал лишь маотай...
 Дня через три мне надоело ощущать себя полным идиотом, и я взял организацию веселья за столом в свои руки. Русским под видом перевода забубённых китайских притч, я принялся травить свои излюбленные анекдоты, заменяя русских персонажей героями китайского народного эпоса, а китайцам – пересказывать их собственные же истории, услышанные пару дней назад (не забывая предупреждать, что сейчас пошучу).
 Эффект оказался сногсшибательным. Хохот за нашим столом напоминал порой поросячий визг. У меня даже появилась возможность быстренько перекусить, пока все гоготали, отирая слёзы.
 – Ну какие же весёлые ребята, эти китайцы! – в восторге колотил меня по плечу Гена Фролов. – Прямо не ожидал от них такого нашего чувства юмора!
 Я скромно орудовал палочками, подкладывая себе остатки рыбы в кисло-сладком соусе. Русско-китайское братание выходило из берегов.
 Из-за соседних столов на нас с завистливым недоумением поглядывали те, кто юмором оказался обделён.
 После банкета ко мне подбрёл измученный Лёня: – Расскажи, как тебе это удаётся?! – простодушно взмолился он. – А то меня, наверное, дебилом считают и наши, и китайцы...
 Леонид оказался толковым учеником, и уже на следующий день соседний стол тоже сотрясался от громогласного хохота.

 Однако, особым испытанием было очутиться за одним столом с Бубенковым. После двух-трёх рюмок он становился необыкновенно велеречив. К тому же, его начинали обуревать подозрения, что я не так перевожу сказанные им глупости.
 – Нет, ты прямо дословно переведи: Кто старое помянет – тому глаз вон!
 – Если вы вспомните прошлое, то останетесь без глаза! – исполнительно докладывал я. Китайцы остекленевали.
 – Ну, это такой русский чэнъюй [9], – приходилось мне разъяснять в попытке загладить неловкость. – Означает, что о неприятном прошлом вспоминать не стоит.
 – Что ты им там переводишь? Я же больше ничего не сказал! – нервничал Бубенков.
 – Уточняю, какой глаз: левый или правый, – мстительно огрызался я. – Китайцы – люди конкретные! – сам обдумывая между тем, что бы такого политически выверенного сообщить китайцам в следующей фразе, абстрагируясь от тяжкого бреда Бубенкова.



 Ещё через несколько дней Бубенков собрал нас всех в своём «штабном» номере.
 – Москва... довольна нашей работой! – торжественно сияя, сообщил он. – Все наши договора утверждены на правительственном уровне. Принято решение оставить группу в полном составе для проведения аэрофотосъёмки границы! Так что Родину увидим нескоро – месяца через два, а то и три.
 – Более того, – добавил он, явно наслаждаясь нашей реакцией на доверие далёкой Москвы. – Мы добились выплаты командировочных, для поддержания авторитета членов группы, в размере...
 Он сделал эффектную паузу: – 5 долларов США в день!
 Мы буквально остолбенели. Такой щедрости от скуповатой Родины никто не ожидал. Мало того, что нам продолжала «капать» офицерская зарплата, достигшая у меня с учётом дальневосточных надбавок почти 200 рублей, а тут ещё и столь великодушный подарок при кайфовой жизни на всём готовом, включая пиво!
 – Я убедил вышестоящее начальство, – самодовольно улыбнулся шеф, – что в целях престижа советского человека нам необходимо иметь деньги на карманные расходы.
 Ни фига себе карманные! Доллар на чёрном китайском рынке стоил около 10 юаней, а юань при фантастической китайской дешевизне даже в ту пору намного превосходил бестолковый рубль...
 Глаза присутствующих заволокло мечтательными прикидками сколько и чего можно успеть приобрести за предстоящие месяцы...
 – Но хочу сразу предупредить! – садистски заявил Бубенков. – Во избежание валютных махинаций деньги будут выдаваться в виде вайхуёв [10]!
 – Это что, натурой что ли? – с разочарованием спросил кто-то из ларца.
 – В виде маотая? – тут же заинтересовался Гена Фролов.
 – Насчёт этого хочу предупредить отдельно! – с ходу завёлся Бубенков. – На время аэрофотосъёмки – о маотаях забыть! Всё, банкеты закончились, завтра перебазируемся в город Хайлар и приступаем к полётам.

 Поздно вечером мы из окна поезда зачарованно оглядывали неторопливо плывущие в свете луны не по-китайски просторные степи Внутренней Монголии [11]. В своё время до боли надоевшие мне пейзажи вызывали странно ностальгические чувства – вот уж никогда не думал, что буду рад новому свиданию с Монголией!
 ...Заскрипев тормозами, поезд медленно остановился на небольшом полустанке. Прямо напротив открытого окна нашего купе оказался ярко освещённый ларёк, витрина которого была заставлена десятками самых разнообразных бутылок. В нём, несмотря на поздний час, сидели две симпатюшечные девушки.
 – Нимэнь хао! – не удержавшись, игриво поздоровался я.
 – Ни хао! Ни хао! – дружно пропищали они в ответ и засмеялись.
 – Они что, до сих пор открыты?! – заволновался штурман Фролов. – Ты лучше спроси: водка до скольких продаётся?
 – Пока поезда ходят! – вновь хором захихикали девушки.
 – Тогда – давай на все! – торопливо выгребая из кармана остатки первых суточных, засуетился Геннадий.
 Протяжно свистнув, поезд неохотно поплыл в степные сумерки. Вслед за водкой вторая китаянка успела сунуть мне в окно копчёную до угольной черноты курицу в промасленной бумаге.
 – Сказка... – прижимая к широкой груди четыре бутылки, прошептал Гена со светящимися глазами. – Живём, ребята!

 Хайлар оказался вполне заурядным провинциальным местечком с невзрачной растительностью и огромным мостом, нависающим над дохленькой речкой, однако мне город представился озарённым чарующей китайской аурой.
 (Таковым он и продолжал грезиться ещё много лет, пока я не очутился в нём уже после череды необыкновенных путешествий вдоль и поперёк Китая, да и почти всей юго-восточной Азии. Шагая спустя всего три года по низеньким, ничем не примечательным улочкам, я не мог поверить, что это и есть тот самый Хайлар, который так долго чудился мне едва ли не самым прекрасным местом на свете! Воистину, не стоит даже пытаться входить дважды в одну и ту же реку...)
 Гостиница, где нас поселили, была гордостью городка – новенький, первый в Хайларе трёхзвёздный отель, объективно совершенно безликий и средний по всем стандартам. Но для нас, никогда прежде не видевших ничего подобного, он явился чем-то несказанно роскошным и поразительным: мраморные полы холла; симпатичные девушки в униформе, стоящие в лифтах только лишь для того, чтобы избавить нас от необходимости самим нажимать кнопку; стопки белоснежных полотенец, меняющихся каждый день; ванная, оборудованная невообразимой сантехникой и принадлежностями; белые мешки для грязной одежды, которая на следующее утро уже висела на вешалках чистой и старательно поглаженной...
 Мы всласть наиздевались над «двоими из ларца» притащившими с собой постельное бельё, однако поводов устыдиться собственной дикости хватило очень скоро у каждого.
 Я, решив тут же принять душ, с вожделением забрался в сверкающую чистотой и хромом ванну, но спустя несколько минут оказался стоящим по щиколотки в мыльной воде, которая неприятно поднималась всё выше.
 Пошарив руками по дну, я обнаружил пробку, на которой, однако же, не оказалось привычного колечка. Подцепить её ногтями так и не удалось, поэтому я, чертыхаясь, вылез из-под ласкающих струй и принялся искать подходящий инструмент. Предоставленная заботливыми китайцами зубная щётка сломалась после третьей попытки, после чего откупорить ненавистную пробку сделалось уже делом принципа.
 Наконец, я, кряхтя, отвинтил от стены какую-то никелированную штуковину и с усилием поддел её острым краем упрямую затычку... Осознание того, что делается что-то не то, пришло сразу, едва я углядел массивную цепь, вылезшую вслед за пробкой из отверстия, куда радостно устремилась застоявшаяся водица.
 Почесав голову, я только теперь заметил небольшой рычажок на стенке душа, который и был предназначен для открывания и закрывания этой невиданной мною прежде системы. (Гостиничные китайцы долго недоумевали потом, каким образом столь надёжный механизм мог сломаться...)
 Выйдя наконец из душа, я обнаружил в номерпочтути всех членов группы, с нетерпением ожидающих возможности попасть в туалет.
 – Не работает у нас туалет, ёшкин кот! – в сердцах посетовал Бубенков, на правах старшего первым устремляясь в уже освоенную мной комнатку.
 – Как это не работает? – не поверил я.
 – Да вот же ж – вроде гостиница такая шикарная, блин, а унитазы бумажками заклеены! – принялись наперебой жаловаться остальные. – А тут ещё Лёня куда-то запропастился...
 – Вот зачем иероглифы учить надо! – назидательно заметил я, снова ощущая себя орлом. – На бумажках тех написано: «Продезинфицировано – микробов нет»! Так что идите и спокойно ссыте в свои стерильные унитазы...

 Впрочем, случались открытия и несколько иного свойства. Прогуливаясь по мосту через местную речушку – тёзку города, мы ещё в первый день отметили, что противоположный берег служит чем-то вроде муниципальной прачечной – он постоянно был усеян тучками китаянок, усердно трущих и полощущих груды принесённого в корзинах белья. Медленное течение не успевало справляться с обильной пеной, и сверху казалось, что стирать в этой воде вполне можно и без мыла.
 Мы гордостью ощущали себя «белыми людьми», приобщёнными к благам цивилизации, пока кто-то из нас не приметил вдалеке группу девушек в униформе нашего отеля с тележкой знакомых белых мешков... После этого трусы и майки мы стирали в раковинах самостоятельно, а «двое из ларца» торжествуя извлекли-таки из чемоданов припасённое постельное бельё.
 Ещё более разочаровывающим откровением стала китайская водка. Выяснилось, что бутылка уже полюбившегося маотая стоила аж 80 юаней, да и справедливости ради сказать, даже он не отвечал русским понятиям о правильном напитке. Все остальные представители местного водочного царства, несмотря на разнообразие цен, форм и названий, имели ярко-сивушный вкус, надолго оскверняющий пищевод отвратительной отрыжкой.
 Мы передегустировали десятки сортов по самым разным ценам, но отрыжка оставалась неизменной. Как объяснили мне китайцы, водка ценна именно своим вкусом, поэтому изгонять его излишней очисткой представлялось им кощунственным.
 Загрустив, мы остановились было на одной из наименее противных водочек с удобной ценой в 10 юаней, что хотя бы номинально соответствовало закрепившейся в ту пору стоимости продукта на Родине. Однако в один из прекрасных вечеров, когда мы после полётов расслаблялись на кроватях в ожидании традиционно обильного ужина, в наш с Лёней номер, сияя глазами, ворвались предприимчивые штурманы.
 – Как по-китайски «спирт» знаете? – с порога завопил Гена.
 – Цзюцзин, – автоматически отозвался я и тут же вскочил на ноги, осознавая величие открытия.
 В ближайшую аптеку мы влетели будто за спасительным лекарством для умирающего больного.
 – Спирт есть, только он в больших бутылях, – с любопытством поглядывая на нас, сообщила морщинистая словно сушёное яблоко аптекарша в безукоризненно отглаженном халатике.
 – Так... – на мгновение задумался Гена, погружаясь в замысловатые расчёты. – Если в ней 30 литров, как у нас, то это... 120 бутылок, по четыре в день, ну, на месяц должно хватить! – радостно заключил он.
 – Можно было бы и две сразу взять, да от Бубы сложно будет спрятать, – озабоченно добавил второй штурман Серёга. – Давай возьмём пока одну.
 Китаянка проворно уковыляла в подсобку и через несколько секунд явилась вновь, держа в руках запылённую литровую бутылку.
 – Это что – большая?! – возмущённо оборотился ко мне Геннадий. – Опять ты неправильно перевёл... Ну ладно, сколько стоит? Три юаня?!! Скажи ей – пусть несёт ещё штук пять!
 На ужин наша компания прибыла с небольшим опозданием и лукавым блеском в глазах. Бубенков подозрительно повёл носом, но не уловив знакомого характерного аромата, смолчал. Китайский спирт, хотя тоже слегка отдавал сивушкой, однако в смеси с вишнёвым или ананасовым соком перевоплощался во вполне достойный напиток. Китайская жизнь налаживалась.

 Ежедневные полёты привносили в моё мироощущение дополнительный отблеск романтики. Особенно манила находящаяся на самом носу нашего Ан-30 штурманская кабина, остеклённая вкруговую от пола до потолка. Во время посадки казалось, будто мои вытянутые ноги вот-вот сами поскачут по набегающей с неумолимой стремительностью полосе, и их рефлекторно хотелось поджать до самых плеч.
 Зато после пружинного столкновения с неправдоподобно близкой землёй, когда самолёт, взвыв реверсом, начинал рывками сбавлять скорость, всё тело вмиг наполнялось таким сладким облегчением, что впору было орать и скакать от неизвестно откуда налетевшего счастья. Никакие американские горки тут и по соседству не стояли!
 Возвращаясь после полёта, я шёл от микроавтобуса к бесшумно раздвигающимся дверям гостиницы слегка раскачивающейся, солидно-усталой походкой человека, честно заслужившего и предстоящий лакомый ужин, и полстакана «компота», как мы прозвали спирт, смешанный с соком в равных долях.

 Между тем, адреналин и прочие рвущиеся на волю гормоны добросовестно делали своё тайное дело, и я стал всё пристальнее приглядываться к окружающим китаянкам. Азиатками я оказался околдован не меньше, чем самим Китаем. Их образы окутывал некий бесподобный шарм дивной смеси восточного достоинства и в то же время кроткой податливости, воспламеняющей воображение, а тонюсенькие, девические силуэты чувственно теребили какие-то глубоко припрятанные, предосудительные инстинкты.
 Вообще-то, отношение к этим экзотичным куколкам было далёким от привычного влечения к представительницам прекрасного пола – я отдавал себе отчёт, что мною движет прежде всего эгоистическое любопытство, страстное стремление постичь таинственную загадку психологии (и физиологии!) существ с иной планеты.
 Чуть ли не в каждой молодой особи я находил эту стoящую недюжинных усилий загадку, и потому вовсю флиртовал и со смешливыми официантками, и с юными продавщицами, и просто с симпатичными прохожими девицами, благо знание языка неизменно вызывало острый ответный интерес.
 Ребята посмеивались надо мной, а Гена Фролов честно недоумевал: – Ну как ты можешь их вообще за женщин принимать?! Ни сиськи, ни письки, и жопа – с кулачок...
 – В том-то и прелесть, Геннадий, – мечтательно жмурясь словно мартовский кот, объяснял я. – Ты только представь: вот такая ма-аленькая попочка целиком в твоих ладонях...
 – Ну а грудь?! Без грудей-то как? – горячился Гена. – Прямо Китайская стена какая-то!
 – А к чему они большие? – отшучивался я. – Всё, что в рот не помещается – это излишество.
 Фролов безнадежно махал рукой: – Да ну тебя, извращенец! Ладно, напрягайся, потом расскажешь...

 Я напрягался, но результаты были неполноценными. При всей своей открытости и раскрепощённости, которую я поначалу ошибочно принял за лёгкую доступность, китаянки мягко избегали даже приближения к черте, за которой отношения могли бы считаться не просто дружескими. Тайны их китайских сердец оставались за восемью нефритовыми печатями, что ещё сильнее катализировало мою обобщённую к ним всем страсть.
 Танцы с местными девушками представляли целомудренное вальсирование в диковинном китайском ритме под музыку 50-60-х годов на расстоянии ладони, а ярко освещённые залы не давали ни малейших шансов сократить дистанцию, не говоря уж о более откровенных поползновениях.
 Плюнув на бестолковые, обделённые сексуальностью танцульки, я принялся изобретать обольстительные мизансцены, из которых можно было бы плавно перейти к более тесному общению.
 Приглашения в ресторан, которые в условиях российской действительности являлись вполне откровенным намёком на желание совместно продолжить приятный вечер, здесь оказались также начисто лишенными привычного нам смысла, ибо галдящие китайские кабаки не располагали к романтическому перешёптыванию и к тому же заканчивали свою работу засветло, после чего ангажированная дама, вежливо поблагодарив за еду, усаживалась на велосипед и буднично укатывала в светлую июньскую даль по пыльной улочке.
 После этого оставалось лишь вернуться в гостиницу, где уже весёлые сотоварищи с нетерпением ожидали рассказов о донжуанских похождениях, и не обращая внимания на их шуточки, мрачно махнуть разом полстаканчика «компота».

 Большие надежды я возлагал на предложение «позагорать вместе», которое неожиданно охотно приняла одна из хорошеньких официанток. Я уже предвкушал, как на безлюдном полудиком пляже, где прямо к воде подступали заросли густых ив, создающие укромные закуточки, под тихий плеск воды наши разомлевшие, почти обнажённые тела постепенно окажутся совсем близко и уже не смогут устоять перед безудержным влечением младых разнополых организмов друг к другу...
 Увы. Действительность оказалась издевательской насмешкой над моими эротоманскими грёзами... Юная официантка, с некоторым ужасом понаблюдав как я стремительно скидываю с себя одежду, уселась на песок поодаль и, даже не сняв туфель, принялась с изяществом тургеневской барышни обмахивать подолом длинного платья свои красивые тонкие голени
 – Ты что, не будешь... загорать? – упавшим голосом спросил я. Слово «раздеваться» в данной ситуации показалось и вовсе неуместным.
 – Я загораю, – удивлённо отозвалась она и добавила, казалось бы, совершенно нелогично: – Солнце портит кожу  [12].
 Проникновения пытливого Запада в таинственный Восток не случилось и на этот раз...
 Тогда мне было ещё невдомёк, какая пропасть отделяет северный Китай от остальных его провинций буквально во всём: это была будто совсем другая, патриархальная страна, где мораль и нравы застыли со времён образования народной Республики, а то и незапамятных феодальных веков.



Глава 2. ТВЕРДОЕ НЕБО

«Не дай вам бог жить в интересное время.»

Древние китайцы
 Ноябрь 1996 года
 Сиэтл, штат Вашингтон

 Чёртов телефон разбудил меня как всегда в самый неподходящий момент. Я только-только начал сладко задрёмывать после ночного дежурства, едва за окном наконец-то стихла какофония рэпа, сопровождаемая жизнерадостными воплями чёрных соседей, затеявших барбекю с самого утра. Судя по просачивающемуся сквозь плотно закрытое окно тошнотворному дыму, на завтрак у них были копчёные рёбра.
 – Миххаиль? – осведомился телефон с кавказским акцентом. Спросонья мне почудилось, будто это голос моего бывшего командира из Краскинского УРа.
 – Да! – бодро ответил я по укоренившейся военной привычке никогда не выказывать будто только что спал.
 В трубке раздалось какое-то осторожное шуршание, потом тот же голос, словно на автоответчике повторил вопрос: – Миххаиль?
 – Михаил, Михаил! – раздражённо подтвердил я, уже теряя терпение. – Кто это?
 Телефон помолчал. – Слушай, брат, – наконец тихо произнёс голос. – Мы из России тебе посылку привезли. Встретиться надо.
 Сердце моё застучало как бешеное. «Вот и они! Явились! Ну чего им ещё надо от меня?! Мало того, что скитаюсь как последний клошар без Родины, без всего...! Стоп, спокойно! Сантименты тут никому не нужны...»
 – А кто вы? – стараясь изо всех сил быть непринуждённым, спросил я. – И от кого посылка?
 Говоривший опять помолчал. Видимо, это была его манера общаться, и надо сказать, работала она эффективно. Хозяином разговора был явно он. – Мы – твои друзья, – веско сообщил наконец его голос. – Подъезжай, поговорим, и посылку отдадим.
 – Куда подъехать? – обречённо поинтересовался я. Было уже ясно, что от незваных гостей так просто отвертеться не удастся.
 – Ждём тэбя в «Мак-Дональде» у аэропорта. Какой тут улица? – спросил он у кого-то. – Вот, говорят, на 99 хайвэе, знаешь? И захвати с собой хатя би несколко тисяч, – добавил он. – А то трудно будет разговариват.
 Он повесил трубку. Я подскочил на кровати, в бешенстве отшвырнув одеяло. Какие к чёрту несколко тисяч?! Они что, не знают...?!
 «Спокойно. Спокойно!» – вновь укротил я рвущиеся в разные стороны эмоции. Надо исходить из того, что имеем. Имеем явно бандитов, которым нужны деньги. Значит, пока они их не получат, убивать меня им нет никакого смысла. Иначе бы даже звонить не стали. Следовательно, надо ехать на стрелку, как это ни в лом, и выяснять: кто они? от кого они? можно ли им чего-то объяснить? ...
 С тяжким вздохом я слез с кровати. Только-только начал было отвыкать от всех этих бандюганских разборок...

 Джон – хозяин дома, где я снимал крохотную комнатушку – с удивлением взглянул на меня, отрываясь от газеты. – Не спишь, Майкл? Тебе же вечером снова на дежурство...
 – Извини, Джон, – хмуро прервал его я. – Можно взять твою машину? Я её на обратном пути заправлю.

 Подкатив к затрапезному «Мак-Дональду», я присвистнул. Эта парковка вряд ли когда-либо видела подобную роскошь – весь периметр был уставлен чёрными джипами, а прямо перед входом красовался неизвестно как въехавший сюда чёрный же лимузин. Разговор, видимо, предстоял серьёзный.
 – Проходи, проходи, Майкел! – радушно проводили меня к угловому столику тут же обступившие меня одинаково плотные ребята в одинаково чёрных кожаных куртках. Я в удивлении помотал головой: «И куда только полиция смотрит?! С такими шеями всех можно сразу в тюрьму отправлять – не ошибёшься...»
 – Садысь, Майкл! – по-хански развалившись на угловом диванчике, приветствовал меня невысокий чеченец. – Угощайся! – щедро подвинул он ко мне пакетик с жареной картошкой.
 Невольно сглотнув слюну, я сел.
 – Ну что, рассчитываться когда будэм? – весело спросил чеченец. – Люди ждут, вот нас даже сюда послали тэбе напомнит...
 – Какие люди? – как можно более тупо спросил я. – А где посылка? «Надо для начала выяснить, кто их прислал, и что они обо мне знают...»
 Чеченец располагающе рассмеялся, обнажив жёлтые волчьи зубы. – Посилка – это мы! А то что ти забыл, кому должен 80 тисяч – это нехорошо! В России и не за такие деньги без башьки остаются...
 «Так, если 80 тысяч, то это – банк. Хотя банку я должен всего 40. Ещё 40 – эти добавили свои комиссионные, как водится. Так, хорошо это или плохо, что они не знают о моём общем долге в 300 тысяч? Наверное, пока хорошо. Так, попробуем выяснить, насколько круты эти ребята...»
 – Извини, не знаю как тебя зовут, но 80 штук я никому не должен. Да, я задолжал людям, и отдам, когда смогу, но у тебя лично я ведь ничего не брал? ...
 Он захохотал так, будто я сказал что-то невообразимо смешное. Вслед за ним глупо заржали и дышащие мне в шею молотобойцы.
 Смеяться он прекратил неожиданно: – Ти наверное что-то попутал. Думал, спрятался в этой Америке? Так ми найдём тэбя хоть в Австралии! А будэшь упрямиться – на счётчик поставим. День – тисяча.
 – Я ни от кого не прячусь, – возразил я. – И сам к вам приехал. Но денег сейчас у меня нет. Ищу как заработать...
 Он опять развеселился. – Ну не вешай нам тут лапшу! Уже год в Америке живёшь – а денег нэт! Нам сказали – на белом «Мерседесе» по Сиэтлу рассекаешь... Короче, есть-нэт – не наше дело. Доставай где хочешь. Не можешь все сразу – по 10 штук в мэсяц отдавай. А если кто-то ещё будет наезжать – скажешь: Сулим первый в очереди.
 Он положил руку на плечо сидевшего рядом с ним парня: – Вот наш чэловек Валодя – здэсь живёт, ему будешь приносить. Он за тобой присмотрит. Сэчас к тебе домой поедет – поглядит как живёшь, что забрать можно. «Мерседес» на него перепишешь.
 – Да нет у меня никакого «Мерседеса»! – взорвался я. – И вообще ничего нет! Комнату снимаю в негритянском районе – там даже кошки все чёрные. Если найдёте чего забрать – я только рад буду!
 Сулим испытывающе поглядел на меня. – Ну, если спрятал – ми ведь всё равно найдём. Поэтому давай по-хорошему: мне через 2 дня улетать – я же не вернусь с пустыми руками! Иди поищи, найди 15 штук до завтра, привезёшь сюда. Только глупостей дэлать нэ вздумай. Мы бошки быстро отрэзаем!
 Он кивнул окружавшим меня ребятам, и те медленно расступились. – Давай, иди, завтра в это же время – сюда. А у нас тут ещё дела есть.

 Усаживаясь под строгими взглядами кожаных бандюков за руль старенького Джонова «Шевроле», я не сразу осознал, что всё это происходит в Америке. «Ну и на кой чёрт ты к ним попёрся?! Ясно же было, что приехали не разговаривать, а бабки выбивать... С другой стороны, что ещё оставалось делать? Прятаться? Так от себя никуда не спрячешься. Да и деньги действительно надо как-то отдавать. Не этим козлам, конечно, и не банку бандитскому, но ведь должен ты ещё и реальным людям. Тем более – друзьям... Ну а как теперь с козлами быть? Они ведь просто так уже не отпустят...»



 Джон всё ещё читал ту же самую газету, переместившись из-за обеденного стола в старое объёмное кресло в своей спальне. Я протянул ему ключи от машины: – Спасибо. Только заправить я её не успел, извини. Компенсирую пивом.
 – Что-то случилось, Майкл? – спросил он, проницательно глядя на меня поверх очков.
 «Надо ему всё рассказать, – подумал я. – А то ещё подставлю ничего не подозревающего человека под эти разборки».
 – Видишь ли, Джон... – тяжело опускаясь на стул, начал я по-порядку. – ... Короче, всё это может закончиться очень стрёмно. Публика серьёзная. Как разрулить ситуацию – я не знаю. Прятаться не собираюсь, но думаю, что мне надо срочно найти себе другое жильё. Не хватало, чтобы ещё и ты, и твои жильцы оказались в этом замесе.

 Джон какое-то время молчал, продолжая пристально рассматривать меня. – Из моего дома тебе никуда уходить не нужно, – наконец сказал он спокойно. – Другим жильцам я всё скажу сам – если кого-то это напугает, пусть съезжают.
 Он сложил газету и неожиданно резко встал. – На случай, если меня не окажется дома, когда они придут: вот пистолет.
 Порывшись в куче старых бумаг высоко на полке, он любовно извлёк оттуда «Кольт» весьма внушительного калибра. – Будет теперь всегда лежать в правом ящике стола. В обойме 9 патронов, с предохранителя снимать вот так. – Он по-ковбойски лихо щёлкнул рычажком.
 Я осторожно взял его за руку, направляя ствол вниз. – Джон, извини, нас учили, что оружие никогда не должно смотреть туда, где могут находиться люди. Если ты не собираешься по ним стрелять.
 – Да, прости! – спохватился он. – Просто не могу поверить, что какие-то сукины дети...
 Джон с грохотом сунул пистолет в указанный ящик и сел за стол. – Я, кажется, знаю, что нам надо делать. – Он взял телефонную трубку. – У меня есть один старый приятель в ФБР...
 – Погоди, Джон! – крикнул я, вскочив, но он, не слушая меня, уже набирал номер.



 – Запомни: если начнётся стрельба – падаешь на пол и закрываешь голову руками... – в который уже раз инструктировал меня Патрик.
 – Да знаю, знаю, – буркнул я. – Ногами в сторону взрыва.
 – Какого взрыва? – напрягся Патрик.
 – Ядерного, – язвительно пояснил я. – У русской мафии в заначке и это есть.
 Он без улыбки взглянул на меня. – Давай оставим шутки, Майкл. В конце концов, наши ребята рискуют собой, чтобы защитить тебя.
 – Извини, – с неохотой пробормотал я. – Но всё это похоже на какой-то глупый голливудский боевик! – Я с отвращением дёрнул за антенну, высунувшуюся из разреза рубашки. Всё моё тело было тщательно опутано проводами, расползающимися по карманам, напичканным какими-то передатчиками и магнитофончиками.
 – Вот этого делать не надо, – терпеливо заметил Патрик. – И никаких лишних движений, чтобы шуршание одежды не искажало сигнал. Вспомни, когда ты с ними разговаривал, куртку ты с себя снимал, или нет?
 – Не снимал, – сквозь зубы сказал я. – В «Мак-Дональде» гардеробов не предусмотрено.
 – Хорошо! – радостно улыбнулся он. – Ты должен выглядеть в точности как во время первой встречи, чтобы они ничего не заподозрили.
 Я вздохнул, но в этот момент у меня в кармане запиликал телефон. Патрик выдернул его из моих рук: – Это они. Отлично! Сейчас заодно и проверим, как работает аппаратура!
 Пожав плечами, я взял у него телефон.
 – Миххаиль? – послышался знакомый чеченский говор. – План поменялся, нам надо срочно улетать. Встрэчаемся в аэропорту чэрез час. Бабки нашёл?
 – Как раз еду за ними, – по инструкции ответил я. – Через час могу не успеть, – добавил я уже от себя. Патрик показал мне большой палец.
 – Успеешь, – жёстко заявил Сулим. – Иначе – счётчик.
 Он повесил трубку. Патрик вскочил, словно счётчик должны были включить ему. – Прекрасно! В аэропорту даже лучше! Там мы людей расставим как нам нужно!

 Уже через двадцать минут в какой-то крохотной аэропортовской подсобке мне представляли агентов ФБР, задействованных в операции. Ни один из участвующих персонажей никогда не вызвал бы у меня ни малейших ассоциаций с этой конторой: зашуганный мексиканский уборщик; улыбчивая стюардесса в униформе «Дельты» с элегантным чемоданчиком; похожий на лесоруба реднек в клетчатой рубахе и вызывающе алой бейсболке; бизнесмен недовольного вида в дорогом галстуке и с идеально прилизанными волосами.
  Я не мог не восхититься столь искусным маскарадом, вот только немного настораживала масштабность приготовлений. Неужто они и впрямь планируют устраивать тут пальбу?!
 – Извините, а вы сегодня никуда не улетаете? – улучив момент, тихонько поинтересовался я у соблазнительной стюардессы. – Может быть, сходим куда-нибудь после окончания мероприятия?
 Она профессионально улыбнулась и отошла от меня подальше.

 – Внимание! Они здесь, – сообщил, отрываясь от рации Патрик. – У стойки «Дельты». Всем занять свои места и проверить связь!
 Агенты один за другим покинули комнату. Я потянулся было вслед за стюардессой, но Патрик остановил меня: – Подожди! Ещё не всё готово. К тому же надо им дать понервничать.

 Через несколько томительных минут я наконец вышел из неприметной двери подсобки в зал аэропорта, словно в совершенно иной мир. Мир был заполнен оживлёнными, торопящимися в разные стороны обычными людьми, и оплетающие меня провода шпионских устройств представились совсем неуместной шуткой. Я потряс головой. Где бы найти такую дверь, чтобы очутиться в нормальном мире, без ФБР и бандитов?
 Вздохнув, я неспешно направился к стойкам «Дельты», впитывая в себя упоительную атмосферу предвкушения далёких странствий, пусть и принадлежала она на этот раз совсем не мне. Хотя я провёл в аэропортах немалую часть своей жизни, вволю насладиться этим волнительным ощущением удавалось редко – суматошный ритм событий всякий раз вынуждал приезжать в последние мгновения перед отбытием самолёта. Ну а теперь мой самолёт и вовсе улетел куда-то без меня...
 – Вот он! – очнулся я от громкого крика. Ко мне поспешно приближались несколько человек в чёрных кожанках. – Давай, шевели колготками! – бесцеремонно приобнял меня один из них.
 Я брезгливо снял воняющую куревом руку со своего плеча. – Не надо нежностей, а то за педиков примут. Где Сулим?
 Впрочем, я и сам уже видел небольшую, развязно галдящую по-русски чёрную толпу, напоминающую стаю перелётных грачей. Поспешно отдёрнувший руку качок тем не менее ткнул меня в спину: – Вон Сулим! Психует уже.
 Расплывшийся в миролюбивой улыбке чеченец впечатления нервного человека никак не производил: – А, Мища! Молодец, что приехаль. Ну, давай бабки, а остальное вот уже с Валодей порешаете – где и как остальное отдавать ему будещь. – Он подтолкнул ко мне молчаливого парня, не очень походившего на бандита, несмотря на типовую чёрную куртку.
 – Нет у меня денег, – мрачно заявил я. – Не нашёл.
 Спиной я почувствовал, как меня плотно обступают тупо сопящие туши.
 «Только не вертеть башкой! – приказал себе я. – Нельзя выглядеть напуганным. Тем более, что здесь убивать они всё равно не будут.»
 Улыбка словно испарилась с лица Сулима. – Ты чо, брат, а? – теперь он уже явно психовал. – Я чо тебе тут – клоун?! Меня люди спросят: где бабки? ты за чем летал? чо я им скажу – не нашёл?!!
 Он в бешенстве взмахнул было рукой, но совладал с собой. Напрягшись, я внимательно следил за ним. Остальные – пешки, тут важно, как поведёт себя он.
 – Короче, так! – решительно заявил чеченец. – Мы по-любому улетаем, но ты за этот кидок ответишь! – Он быстро взглянул по сторонам. – Валодя, ты сейчас паедешь с ним: отбери паспорт, права, всё что у него есть. Толян, ты тоже остаёшься – будете вдвоём его пасти, пока мы не вернёмся. Пусть подумает, где взять бабки, а если не найдёт – я ему лично бошку отчикаю. Он не первый такой хитрожопый! Жить захочет – значит найдёт.
 Неожиданно весело подмигнув, он протянул мне жёлтую руку: – Вот так-то, брат! Сам считай, на сколько ты сейчас себя наказал. День – тисяча! Давай теперь, напрягайся, раз не захотел по-хорошему.
 Я равнодушно пожал протянутую мне сухую, твёрдую ладонь: – Да я хоть усрусь, бабок всё равно не будет. Вот такие как ты и загнали меня в эту жопу...
 Вокруг меня вспыхнул возмущённый ропот. – Да ты хоть понимаешь, с кем говоришь?! – хрипло выкрикнул невысокий коренастый мужичок, похожий на взъерошенного попугая Кешу. – Ты знаешь, сколько мы уже яиц без обезболивающего оторвали? ...
 Сулим властно поднял руку, и все затихли. – Короче, разговор кончен. Будут бабки – останешься жить себе на здоровье, нет – пожалеешь, что мама вообще родила. Всё. Валодя, Толян – с ним. Остальные – на посадку.
 Грачиная стая вокруг меня рассеялась. Толяном оказался тот самый пожилой попугай. – Пошли! – сурово приказал он, крепко взяв меня за рукав.
 – Пойдёмте, – согласился я, высвобождая руку: – Анатолий, извините меня, но здесь так ходить не принято. Могут неправильно понять. – Он грозно хмыкнул, но рукав отпустил.
 Краем глаза я заметил мексиканского уборщика, сосредоточенно катящего вслед за нами тележку со швабрами. Где-то среди толпы мелькнула и алая бейсболка.
 В тесном сопровождении бандитов я дошёл до припаркованного «Шевроле» Джона. – Видите ли, Анатолий... – начал было я, доставая ключ, и вдруг почувствовал, что рядом со мной никого нет.
 Я круто обернулся. Рядом со мной действительно не было ни взъерошенного Анатолия, ни молчаливого Володи, ни даже мексиканского уборщика.
 Была лишь полная иллюзия того, что все наконец-то оставили меня в покое. Иллюзия развеялась, когда из окна проезжающего мимо фургончика мне приветливо помахала рукой обаятельная стюардесса.



Глава 3. СЕРЕДИНА АЗИИ

«Куда вас, к чёрту, сударь, занесло?
Неужто вам покой не по карману?»

д'Артаньян

«От ненужных побед остаётся усталость,
Если завтрашний день не сулит ничего.»

А. Макаревич



 Июль 1994 года
 Хабаровск – Алма-Ата – Хоргос – Алашанькоу и обратно
 О, этот дьявольский телефон! Одно из самых изуверских изобретений человечества, наряду с атомной бомбой, будильником и презервативом!
 Я, чертыхаясь, скатился с дивана и в темноте пополз на разрывающий непротрезвевшие мозги пронзительный звук. И почему я опять забыл отключить его на ночь?! Ну, если это негодяй Родюшкин, сейчас я сообщу ему, кто он такой! ...
 – Чего надо? – раздельно осведомился я хриплым голосом, стараясь вложить в него всю полноту своей неприязни к ночному звонарю.
 – Майкл! – радостно заверещал в трубке голос Пети Дроздюкова. – Как хорошо, что ты ещё не спишь!
 – Уже не сплю, – недовольно поправил его я, сбавляя накал недружелюбия. Дроздюков был сейчас для меня чрезвычайно важен – затеянная им глобальная сделка, куда он вовлёк свой родной казахский Кокчетав и моих давних гонконгских друзей, обещала принести немалые барыши и резко выправить пошатнувшееся финансовое положение. – Что, груз получили?
 – Да какой там получили! – сорвался Дроздюков на драматический шёпот. – Он, оказывается, уже дней десять стоит на китайской стороне в Алашанькоу. Твои гонконгцы чего-то с документами напутали – его через границу не пропускают!
 – Ничего они напутать не могли – сам перед отгрузкой из Гуанчжоу все документы проверял! – озабоченно потёр я вспотевший лоб. Чёрт, как это некстати! Проценты на кредит не просто капают – струёй бегут, задолбался уже в банк конверты с налом таскать, а товар, оказывается, в Китае застрял! ...
 – А мы знаешь на каких вилах сейчас?! – продолжал нагнетать Петя. – Нас на штрафняки поставили – товар-то уже два месяца назад обещали подогнать... Короче, надо срочно вытаскивать. Бах с Юрой завтра с утра на двух «Камазах» выезжают, но без тебя там не обойтись. Вылетай в Алма-Ату – они тебя встретят, и вместе – в Хоргос, на границу. У тебя бабки есть?
 – Да штук семь-восемь, не больше, – пробурчал я, прикидывая, когда смогу оказаться в Алма-Ате.
 – Бери все, – озабоченно посоветовал Дроздюков. – Я ребят баблом заряжу, но там кому только давать не придётся. Потом рассчитаемся. Ну, давай, до связи! – он торопливо повесил трубку.
 – Это кому там не спится? – послышалось из темноты мурлыканье Верки, кассирши из «Аэрофлота», забежавшей ко мне на огонёк намедни вечером.
 – Извини, Верунчик, – озабоченно пробормотал я. – Ты очень кстати тут оказалась. Мне надо срочно в Алма-Ату лететь – не помнишь, когда у вас рейс?
 – Завтра на Алма-Ату прямого нет, – профессиональным тоном доложила она. – Полетишь через Новосибирск или Омск. Поезжай с утра в порт, я девчонкам позвоню – посадят на первый. А сейчас, пассажир, пройдите сюда и оплатите услуги!
 – Погоди минутку, – вздохнул я, набирая номер телефона водителя.
 – Ну что за работа у тебя! – возмутилась Верка. – Даже потрахаться толком некогда...

 В новосибирском аэропорту «Толмачёво» я ошивался уже шестой час. Самолёт по неизвестным причинам никуда не летел, зато летел в тартарары и замечательно сложившийся план, и трогательные усилия заботливых Веркиных подружек, усадивших меня на первый ряд первого утреннего рейса Хабаровск-Новосибирск с удобным стыковочным билетом до Алма-Аты.
 Хорошо, что хотя бы удалось наконец-то дозвониться в Кокчетав Дроздюкову. – Всё Майкл – ребята с «Камазами» в аэропорту больше стоять не могут. К тому же по ночи ехать – полные кранты. Давай так: они будут ждать тебя уже в Хоргосе, в гостинице, а сами пока пробьют там с кем надо, как на машинах границу пройти, да чтобы потом с товаром обратно пропустили.
 – Зашибись, – проворчал я. – А ничего, что я в Алма-Ате ни одной собаки не знаю?
 – Ну, переночуешь в гостинице – заплати, сколько бы ни попросили, расходы учтём. А прямо с утра на автовокзал, и автобусом – в Хоргос...
 Связь прервалась. По громкоговорителю объявляли очередную задержку моего рейса.

 В аэропорту Алма-Аты, погружённом в душный ночной мрак, меня тут же обступила толпа крикливых бомбил. Цена до города у всех была одинаковая – 100 долларов.
 – А до Хоргоса довезёшь? – спросил я у самого настырного, который под видом встречающего упорно пытался завладеть моим небольшим чемоданчиком.
 Все вокруг громко расхохотались. – А ты потом мне новую машину купишь? – поинтересовался настырный и сплюнул на грязнущий пол. – Сумасшедших здесь нет! – Золотые зубы у него через один перемежались натурально чёрными, отчего он жутковато походил на хэллоуинскую тыкву.
 – Где тут гостиница? – рявкнул я, потеряв терпение. – Разойдитесь, я никуда не еду!
 Тесной толпой, непрерывно переругиваясь, они дружно направились вслед за мной. Я подивился такой настойчивости, однако приблизившись к тёмному зданию гостиницы, над дверями которой с украинским красноречием светились лишь буквы «...НИ...», понял причину их неувядающего оптимизма. Двери были намертво забаррикадированы изнутри, а сквозь мутное, в потёках стекло виднелись вповалку лежащие на полу и мешках людские тела.
 Я повернулся к злорадно притихшим бомбилам. – Ладно, поехали! – сказал я настырному. – 200 баксов! – нагло заявил тот. Остальные одобрительно загудели. Стало ясно, что выбора у меня нет.

 – Знаю одну приличную гостиничку у старого автовокзала, – суетился он, усаживая меня на переднее сиденье раздолбанного «Москвича», и время от времени упорно дёргая за чемодан, который я не менее упорно прижимал к себе. – Переночуете, а завтра с утра – прямичком на автобусе в Хоргос! А сейчас можем заехать перекусить, если желаете. У моего шурина жена такой бешбармак готовит! Никогда не пробовали? Да я вижу, что вы тут в первый раз...
 Чем-то меня смущала его возбуждённая расторопность и неискренний переход на «вы». К счастью, жадность расстроила злокозненные замыслы. Уже при выезде из аэропорта, приметив на тёмной автобусной остановке одинокую фигуру, он резко затормозил. – Посидите, я пойду попутчика возьму!
 – Не надо мне попутчика! – возразил я, но он уже тащил в машину несильно упирающегося одутловатого мужичка в шляпе, некстати напомнившего мне капореджиме Клеменцу из «Крёстного отца». – Добрый вечер, – вежливо поздоровался тот, очутившись на заднем сиденье, и у меня слегка отлегло от сердца: тон и манеры нового пассажира были самыми интеллигентными. А то я уж было представил себе, как он мне сицилийскую удавку на шею накидывает! ...
 – Ну вот, попутчика вашего быстренько к новому вокзалу завезу, а потом – вас к старому, в гостиницу! А ещё лучше – у шурина заночуете, он много не возьмёт. Зато отдохнёте хорошенько – в Хоргос дорога нелёгкая... – продолжал наседать разболтавшийся водила.
 – В Хоргос едете? – неожиданно поинтересовался Клеменца. – Тогда зачем же вам на старый вокзал? От старого вокзала автобусы в Хоргос не ходят.
 В машине наступила зловещая тишина. – А тебя вообще кто спрашивал, козёл в шляпе?! – заорал вдруг водитель так, что «Москвич» завилял на дороге. – Ты сиди там молча и скажи спасибо, что за твои вонючие 500 рублей везти согласился!
 Я застыл, соображая, что всё это значит. – Остановите машину, – спокойно, но твёрдо сказал мужичок и тронул меня за плечо: – Я с этим водителем никуда не поеду, и вам категорически не советую. Вижу, вы человек нездешний – вряд ли представляете, какие тут у нас случаи бывают...
 Под неистовую ругань бомбилы мы выбрались на кочковатую, почти не освещённую обочину. – Пахомов, Георгий Афанасьевич, – протянул мне руку толстячок. – Профессор русского языка и литературы, – добавил он с саркастической усмешкой. – А вас каким ветром сюда занесло?
 Минут через пятнадцать мы сидели, тесно прижатые друг к другу, в дребезжащей кабине взявшего нас грузовика. – Переночуете у меня, – решительно заявил профессор, не обращая внимания на мой стеснительный протест. – Иначе до утра здесь можете и не дожить с вашим-то видом. Сразу заметно, что у вас при себе деньги немалые.
 – Отчего вы так решили? – потрясённо спросил я. – На мне ведь одежда далеко не шикарная, цепей золотых нет, чемоданчик старенький...
 – О, молодой человек! – добродушно рассмеялся он. – Да наличие денег сейчас просто безошибочно чувствуется! Вот хотя бы на оправу вашу взглянуть. Или на ботиночки. А у тех вообще нюх звериный – они таких как вы приезжих в аэропорту выискивают, а потом заманивают в какие-нибудь притоны и.... – Он неопределённо повёл пухлой рукой. – Знаете сколько трупов чуть ли не каждый день из Сайрана [13] вылавливают? Кстати, как раз неподалёку от автовокзала...

 Отдохнуть в ту ночь мне не довелось. После скромного ужина, к которому я достал из заветного чемоданчика бутылку водки, профессор размяк и, наваливаясь объёмистым животом на крохотный кухонный стол, меланхолично описывал мне безысходность своей судьбы:
 – ...Ну и куда мне теперь изволите деваться? Я двадцать лет нёс светоч великой русской литературы, а теперь приказом по университету мне предписано преподавать её на казахском языке! Вы можете себе представить Пушкина на казахском языке? Я им говорю: да кроме нескольких переводов Абая избранных вещей, даже текста «Евгения Онегина» в полном виде на казахском не существует! А они мне: вот и переводите сами, если ещё хотите здесь работать...
 Он с грустью взглянул на быстро опустевшую бутылку «Смирновской» и, кряхтя поднявшись, полез в один из шкафчиков: – Да, давненько уже я приличной водки не пивал, спасибо... А вот я вас могу угостить только водкой своего собственного изготовления. Да-да, пусть вас не удивляет – профессор Пахомов вынужден гнать самогонку! Не слеза Христова отнюдь, но по крайней мере хоть не отравимся тем дерьмом, которое здесь в ларьках продают...
 Водружая бутыль с желтоватой жидкостью на стол, он грузно опустился на табуретку. – Давно уехал бы отсюда, да вот куда? – Георгий Афанасьевич горестно развёл руками. – Я же родился здесь, все близкие – и живые, и мёртвые – тоже в этой красавице Алма-Ате, будь она трижды неладна! Сейчас вот слетал к родственникам жены в Оренбург – так те сами не знают, как жить дальше. У меня язык даже не повернулся их о помощи просить. Уж мы им там сейчас точно ни к чему, тем паче с нашим казахским гражданством...

 Когда в кухонном окне блеснул первый луч ослепительно восточного солнца, я, пошатываясь и насвистывая привязавшуюся тему любви из «Крёстного отца», переоделся в старые джинсы, самую неброскую из запасных футболок и любимые потёртые кроссовки, а затем поставил на стол свой чемоданчик со всем оставшимся содержимым, самым ценным из которого была последняя бутылка «Смирнова»: – Забирайте, мне это здесь всё равно ни к чему – только внимание нездоровое привлекать!
 Простенькую «Омегу» на руке, поколебавшись, решил всё-таки оставить при себе. Полусонный Афанасьич благодарно промычал что-то нечленораздельное, как мне показалось по-казахски. От денег, однако, он категорически отказался, и я запихнул толстую пачку долларов вместе с паспортом и зубной щёткой в свою чёрную поясную сумку.

 Алма-Атинское утро понравилась мне куда больше, чем ночь. Сверкающие над довольно безликими домами голубые хребты Тянь-Шаня словно обрамляли город искрами загадочных восточных легенд, и несмотря на ночные аэропортовские ужастики и тяжкий туман в голове от профессорской самогонки, я ощутил в себе будоражащую готовность к новым экзотическим приключениям.
 Приключение, правда, поначалу оказалось весьма заунывным. Не без труда пробившись на заднее сиденье тряского автобуса и бдительно укрывая свою поясную сумку от соседей жуликоватого вида, я прокемарил весь этот бесконечный, палящий день в позе невозмутимого аксакала, время от времени размежая свинцовые веки, чтобы в очередной раз окинуть взором тусклое марево уплывающей за горизонт седоватой пустыни, неприятно напоминавшей о трёх бездарных монгольских годах.
 Единственным цветным развлечением стало посещение глинобитного нужника на одной из многочисленных остановок. Атакованный внутри роем жирно жужжащих зелёных мух, я какое-то время колебался, стоит ли пролагать рискованный путь к зловонному очку по минному полю разнокалиберных испражнений, пока не поднял взгляд на саманные стены, испещрённые недвусмысленными коричневыми росчерками. Сопоставив отсутствие всякого намёка на наличие туалетной бумаги с вызывающе грязными руками своих спутников, я ощутил резкий приступ тошноты, и вырвавшись наружу, блеванул на стену сортира, обильно украшенную жёлтыми потёками. Потом, махнув рукой на остатки стыда, присоединился к мужской части пассажиров, стоящих вдоль стены в одинаковых позах.
 Размеренное путешествие в Хоргос возобновилось с прежней неспешностью. Поясную сумку я теперь оберегал от чужих рук с особой тщательностью, исходя в первую очередь из соображений гигиены.
 После Сары-Озека автобус почти опустел, и остаток пути я провёл словно повышенный в должности падишах, вольготно растянувшись на потрескавшемся дерматиновом сиденье.

 На центральную площадь Хоргоса автобус въехал уже в сумерках. Площадь являла собой обширный пустырь с одиноким фонарём посередине. Позёвывая, я вылез из автобуса и оглядел одинаковые низенькие строения. – А где тут гостиница? – обратился я к водителю, но тот, не отвечая, закрыл двери и с неожиданной резвостью укатил в сгущающуюся мглу.
 Отыскать местный отель барачного типа с совершенно тёмными окнами мне удалось довольно скоро. На пыльном дворе стояло несколько «Камазов», и сердце застучало в радостном предвкушении долгожданной встречи с ребятами. Эх, жаль «Смирновки» больше не осталось...
 – Как уехали?! – не веря своим ушам переспросил я у дежурной. – Юрий Шрубович и Бакытжан, фамилию не помню – они должны меня здесь дожидаться...
 – Говорю вам: уехали! – безжалостно повторила очкастая выдра. – Вот записку оставили. Покажите паспорт сначала, а то откуда я знаю, кто вы такой?
 «Мишка, привет! – жизнерадостно плясали перед моими глазами фиолетовые слова. – Извини, но ждать не можем – открылось окно в колючке, надо срочно гнать машины, пока бабки берут. До встречи завтра на той стороне!» Низ записки был оборван, но по оставшимся буквам я разобрал: «За номер мы заплатили...»
 – А где мой номер? – наивно поинтересовался я.
 – Какой ещё номер?! – взвилась выдра. – У нас всего четыре комнаты – и все битком! Люди вон на улице в машинах спят. Номер ему! Может ещё с душем отдельным желаете?
 Дверь отеля хлопнула за мной, и отсекая последнюю надежду, послышался скрежет запираемых засовов.
 Было уже почти совсем темно. Я бездумно побрёл вдоль тихо журчащего чёрного арыка, мимо казавшихся нежилыми саманных хижин. Редкие, тускло мерцающие огоньки лишь усиливали ощущение, будто выдра является единственной обитательницей этой вымершей глухомани.
 Впрочем, вскоре я понял, что и другие местные жители тут имеются. Оглянувшись на подозрительный шорох, я заметил несколько серых теней, следующих за мной почти вплотную. Охваченный внезапным ужасом, я резво перебежал на другую сторону дороги, но и там из почти непроглядной тьмы послышалось чьё-то негромкое покашливание.
 Остановившись с гулко бьющимся сердцем, я попытался привести мысли в порядок. Так, куда ты, собственно, идёшь? Просто гулять по таким местам ночью противопоказано. Тюкнет сзади кетменем по башке невесть кто и поплывёшь по арыку зиппером кверху... А какие ещё есть варианты? Да, собственно, никаких.
 Я вышел на середину едва различимой в темноте дороги и неожиданно для себя загорланил: – Вот! Новый поворот! И мотор ревёт. Чего он нам несёт?!...
 Что-ж, надо хотя бы найти мало-мальски освещённое место – там по крайней мере можно взглянуть в лицо тому, кто вознамерится тебя пришлёпнуть. Я резво зашагал дальше, как будто и действительно знал где тут имеются освещённые места. Но внезапно за поворотом на самом деле забрезжил мутный свет – то был уже знакомый одинокий фонарь на центральной площади, служившей по совместительству и автовокзалом.
 Прислонившись спиной к кривому столбу, гудящему то ли от непомерного напряжения, то ли от туч окруживших висячую лампу насекомых, я скрестил на груди руки и застыл в горделивой позе. Что-то подсказывало мне, что этой ночью спать опять не придётся.
 В этом я нисколько не ошибся. Через несколько минут из мрака возник тёмный силуэт и неспешно направился прямо ко мне. В нескольких шагах от меня он остановился – это был невысокий, худощавый парнишка азиатской внешности.
 – Ну, привет! – небрежно бросил он. – И откуда ты здесь такой красивый взялся?
 – От верблюда, – хмуро ответил я, пытаясь унять неприятную дрожь в локтях.
 – Понятно, – кивнул он, вполне удовлетворённый ответом. – А чего это ты так вырядился? У нас тут пижонов не любят.
 Я недоумённо взглянул на свои запылённые кроссовки и старые джинсы. – Да вот, переодеться не успел после бала. Сразу во фраке сюда, к вам.
 Он широко улыбнулся и протянул руку: – Рустам. Да ты не бойся – мне твои деньги не нужны!
 – Да чего вы все заладили: деньги, деньги? – искренне возмутился я и пожал узкую сухую ладонь. – У меня что, они на лбу отпечатаны что ли?
 Он весело засмеялся: – И на лбу тоже! Не видно разве, какой ты сладкий перец, прикинутый как калабашка? Котлы фирменные, адики [14], шлифты  [15] ... Ладно, ладно, пойдём – со мной тебя здесь никто не тронет.
 Пожав плечами, я решил, что стоять всю ночь под фонарём действительно тупо, и покорно отправился вслед за парнем. Собственно, какая разница – на свету прибьют или в темноте?
 – Ночевать у меня будешь, – деловито сообщил он на ходу. – Я родным скажу: мы с тобой под Читой служили, если что – подтверди. У нас, уйгуров, принято говорить, кого в дом приводишь.
 Он толкнул незаметную во мраке калитку, и мы оказались в довольно уютном, маленьком дворике, где на земле под чинарой в мерцании одинокого светильника степенно восседали родственники моего нового знакомого, держа в руках дымящиеся пиалы.
 Пока Рустам рассказывал им какую-то длинную историю, все они с раскрытыми ртами взирали на меня, словно завидев четырёхглазого дяу [16]. Услышав несколько раз слово «Чита», я глупо заулыбался и кивнул. Типа, подтвердил.
 Рустам легонько толкнул меня в спину: – Проходи, не стесняйся, моя комната там. Ты на кровати любишь спать или на полу?
 – На полу, – из вежливости скромно сказал я.
 – Правильно! – обрадовался он. – Я тоже больше на полу люблю. На кровати жарко.
 Мы очутились в крошечной комнатушке безо всякого намёка на мебель, если не считать бугристого тюфяка на глиняном полу. Я догадался, что именно этот тюфяк Рустам величает кроватью.
 – Устраивайся, – радушно сказал он. – Хочешь – ложись, отдыхай, а хочешь – пошли со мной, с друзьями познакомлю. Мы до утра обычно чикеримся.
 Спать мне что-то совершенно не хотелось, зато внутри со знакомым щекотанием заизвивался пытливый змей – неугомонный искатель приключений.
 – Пойдём лучше погуляем, – согласился я. – Интересно посмотреть, как вы тут живёте.
 – Вещи можешь здесь бросить, – кивнул он на мою поясную сумку и, заметив, как я инстинктивно прижал её к себе, добродушно рассмеялся: – Да я же сказал – теперь уже ничего не бойся! У нас тут всё ровно. Если ты – гость Рустама, тебя никто не накатает! Нанурсын [17], отвечаю тебе!
 Ничуть не усомнившись в искренности нанурсына Рустама, сумку, однако, я предпочёл оставить при себе. Неизвестно, где и чем могла завершиться эта вторая казахская ночь.

 Первым пунктом нашей остановки стал торговый ларёк посреди какой-то непроглядно тёмной улицы, больше напоминающий бронированный дот. Внутри он оказался битком наполненным разнообразным китайским утилем и десятком молодых ребят, сидящих и лежащих на полу, воспринявших моё появление примерно так же, как и домочадцы Рустама.
 – Это Миша, – кратко представил меня он. – Мы с ним вместе под Читой служили. Гитара есть?
 – Гитару Геббельс забрал, – с сожалением сообщил кто-то. – Обещал принести. Да садитесь, выпейте пивка.
 Предложение сесть показалось мне невыполнимым ввиду отсутствия какого-либо свободного пространства, поэтому я лишь прислонился к плотно висящим в углу китайским кружевным платьям, но Рустам, успешно устроившись между причудливо извитыми телами, протянул мне уже открытую банку тёплого китайского пива:
 – Не стесняйся, Миша. Выпей, расскажи, как там люди на Большой Земле живут...
 Перечокавшись со строем дружно потянувшихся ко мне банок, я кашлянул и сдержанно начал: – Ну что рассказать вам, ребята? Процесс демократизации в России продолжается. Бедные становятся беднее, богатые – богаче...
 Они дружно рассмеялись: – Да ладно, у нас здесь то же самое! Ты лучше скажи, как сам живёшь, чем занимаешься. Что тебя вообще сюда принесло?

 Отчего-то мне вдруг стало покойно и уютно от их добродушного любопытства. Уже через несколько минут я рассказывал этим необычным слушателям такие подробности своей уже тогда перекрученной жизни, какие не решился бы поведать и самым закадычным друзьям, а они внимали моим откровениям с широко открытыми ртами, забыв про пиво и курево, кумар от которого уже начал понемногу рассеиваться внутри экзотического киоска.
 – Так ты не стегаешь, что правда в Африке был? – недоверчиво поинтересовался моложавый и смуглый, судя по всему, хозяин палатки, ловко сплёвывая сквозь щель между золотыми зубами куда-то поверх голов зачарованных слушателей. – А я вот недавно в Алма-Ату по делам первый раз в жизни съездил – не могу понять, как они там все живут... Зато в Китае уже три раза за зиму был! – с гордостью добавил он. – Фуфел всякий для магазина таскал...
 Его рассуждения были прерваны громыхающим стуком в железную дверь.
 – Менты! – громко прошептал кто-то, и к моему изумлению внутренности палатки моментально опустели. Я непроизвольно вжался в колючие кружева, но глубоко продвинуться мне не удалось из-за спрессовавшихся за ними тихо дышащих тел.
 Хозяин, прошипев что-то неблагозвучное, решительно заскрежетал дверью, заранее зажав в кулаке несколько купюр с изображением Мао Цзэдуна.
 – Ну что вы тут совсем закумарились?! – раздался жизнерадостный возглас. – Полчаса стучу, никто не отзывается! Жбенчик дунуть для меня найдётся?
 – Геббельс! – облегчённо выдохнул Рустам, выползая откуда-то из-под моей левой ноги. – А ты что, забыл, как стучать надо?
 – Да я уж и так стучал, и этак! – втиснулся в палатку белобрысый юноша с гитарой, действительно похожий на персонаж из «Гитлерюгенда». – О, я смотрю, гости тут у нас, – переключился он на меня. – Ну, рассказывай!
 – Да он уже всё рассказал, – ответил за меня Рустам. – Гитару опять расстроил? Ну-ка, давай её сюда.
 Сноровисто подтянув несколько струн, он вдруг взял несколько сложных аккордов и запел, слегка гнусавя, голосом Макаревича:

...Зато любой войдет сюда за пятачок,
Чтоб в пушку затолкать бычок,
И в трюме посетить кафе и винный зал,
А также сняться на фоне морской волны,
С подругой, если нет жены,
Одной рукой обняв ее,
Другой обняв штурвал...

 - Я когда в армии служил, «Машину времени» полюбил, - простодушно признался он мне. – Все их песни наизусть знаю...
 - Дай-ка мне гитару, - в восхищении сказал я после «Марионеток» и «Снега». – Хотите, я вам свою песню спою?

... В этом домике меня всё время ждут
В этом домике на стенке – мой портрет
В этом домике порядок и уют
Всё как прежде, да меня там больше нет.

Вот сейчас бы разбежаться, да взлететь
Вот сейчас бы спеть про мамины глаза
Да хоть сняты цепи, но осталась сеть
Незаметная, как совести слеза...

 – Ты это сам написал?! – в наступившей тишине хрипло спросил Рустам. – Дай мне слова, я теперь это тоже петь буду.
 – Ладно, пацаны! – скомандовал хозяин. – Отпустилово пошлo. Выдвигаемся на поле – надо гостя настоящей шмалью угостить.

 – А почему «Геббельс»? – спросил я между делом у белокурого арийца, вылезая вслед за ним из палатки.
 – Я, вообще-то, Генрих Гессен, немец местный, – ощерился тот. – По-казацки вот Геббельсом стал.
 Возле ларька обнаружилось несколько припрятанных велосипедов, на которые мы расселись по два-три человека и резво покатили куда-то в темноту. Уже смирившись с тем, что глаза местных жителей видят в ночи то, что мне увидеть никогда не будет дано, я сосредоточился на том, чтобы не свалиться вместе с позвякивающей на кочках гитарой с терзающего зад неудобного багажника.
 Вскоре мы остановились на пологом косогоре, и моим наконец привыкшим к постоянной темноте глазам предстало занимательное зрелище: трое парней, мигом раздевшись до трусов, принялись бегать, пригибаясь и пыхтя, по каким-то низкорослым зарослям, в то время как остальные, затащив велосипеды в канаву, уселись вдоль её края и стали раскладывать на земле небольшие бумажные клочки.
 Время от времени кто-нибудь из взмокших бегунов останавливался перед нами и его с готовностью оглаживали ниже пояса несколько рук, тут же сноровисто соскабливая с пальцев налипшую субстанцию на приготовленные бумажки. Передо мною быстро росла кучка аккуратно свёрнутых чинариков.
 До моего сознания постепенно доходило, что сейчас мне предстоит курить некое зелье, изрядную долю которого составляет пот запыхавшихся пацанов и подноготное содержимое моих новых друзей. Однако, возникший было тошнотворный позыв был эффективно нивелирован громким шёпотом: – Шуба, менты! Рассасываемся!
 Я огляделся. Вокруг меня уже никого не было, лишь нервно подрагивающие там и сям кустики выдавали расположение моментально залегших ребят. По дороге, тихо урча, медленно приближался тёмный силуэт машины, фара-искатель которой внимательно обшаривала благодатное поле. Я неспешно переместился с бруствера в густые заросли и застыл там в нелепой позе, стоя на одном колене с гитарой наперевес. Лечь, подобно всем остальным на землю, мне запретила некстати всколыхнувшаяся офицерская гордость.
 Яркий луч фары скачками подбирался ко мне всё ближе, пока я наконец не осознал весь идиотизм своего позёрства и не представил в красках, что сейчас сделают со мной казахские менты, обнаружив ночью посреди конопляного поля с набитой баксами поясной сумкой...
 Уже не опасаясь расстроить гитару, я отбросил её вниз по склону и рухнул навзничь, пытаясь отождествиться с одним из окружающих меня кустов.
 К счастью, рейд местного патруля носил, судя по всему, профилактический характер. Фара, ослепив меня на короткое мгновение, равнодушно скакнула дальше, пятная чёрное поле спорадическим узором; из проплывшего мимо Уазика донёсся обрывок ленивого разговора упустивших своё счастье ментов, и вскоре вокруг снова сгустилась непроглядная темь.
 На миг мне почудилось, что я остался совсем один посреди бескрайнего азиатского простора, но вдруг передо мной возник силуэт Рустама с гитарой, невозмутимо подтягивающего многострадальные струны:

Я был вчера в огромном городе
Где совершенно нет людей
И в каждом доме вместо окон
Я видел только зеркала...

 – старательно гнусавя, фантасмагорически зазвучал в казахской ночи его необъяснимо приятный голос.
 Покашливая, к нам стягивались остальные. – Всё! Следующий обход у них уже под утро. Можно чикериться спокойно! – радостно сообщил кто-то, и в руках у меня очутилась влажная самокрутка. Вздохнув, я поднёс её к губам.

 Обещанная шмаль и в самом деле являла собой нечто выдающееся... Весь длинный следующий день оказался спрессован в стремительный трёхминутный ролик, из которого безмятежно парящее в золотых небесах сознание вальяжно отбирало лишь отдельные яркие кадры:

 ...полная дискография «Машины времени» в гениальном исполнении Рустама, словно одно попурри, компактно сжатое до формата МР3...

 ...мои собственные гениальные песни в гениальном же исполнении, которых откуда-то набралось едва ли не больше, чем у «Машины времени» ...

 ...утреннее пересечение казахско-китайской границы в обход длиннющей очереди, через напоминающую туалет саманную избушку пограничного КПП, где служил двоюродный брат Геббельса...

 ...прощальная просьба Рустама привезти ему из-за рубежа китайский фонарик...

 ...восторженная встреча в Алашанькоу с Юрой и Бауржаном, обнимавших меня словно героя народного казахского эпоса: – Ну хоть поедим наконец по-человечески! На сухом пайке уже третьи сутки...
 – У вас что, деньги закончились? – изумился я.
 – Да денег как у дураков махорки! Но во всех кабаках меню только на китайском! Тычем с умным видом пальцами наугад, а нам несут такое, что есть невозможно...

 ...Скоротечные деловые переговоры со строгим офицером китайской таможни:
 – Десять тысяч долларов.
 – Две тысячи.
 – Пять тысяч.
 – Две пятьсот.
 – Ладно, давайте три тысячи и валите отсюда со своим грузом поскорее! ...

 ...Обратное пересечение границы в ускоренном режиме всего за штуку баксов почти бескорыстным казахским таможенникам...

 ...Безуспешные поиски Рустама по всему Хоргосу. Передача двух десятков разнообразных фонариков его родственникам, ошалевшим от обилия подобной роскоши...

 ...Снова пустынная казахская степь, словно перемотка фильма в обратном направлении.

 Все триста с лишним километров кочковатой дороги до Алма-Аты показались мне многократным повторением одного и того же фрагмента: коричневолицый казахский милиционер останавливает наши машины, долго и озабоченно изучает накладные на груз, потом расплывается в хитрой улыбке: – Богатый купец, однако! Много товара везёшь, много денег заработаешь... Делиться надо, однако!
 Я беспрекословно делился, пока на 7-й или 8-й раз мне вдруг не пришло в голову, что поделился я уже более чем достаточно. – Ты что?! – горячо зашептал мне Бауржан, сжимая руку. – Выдавай, сколько просит и не возмущайся!
 – А если не выдам, то что? – дерзко поинтересовался я, недовольно ощупывая сильно исхудавшую поясную сумку.
 – Что-что! Придерутся к чему угодно, на арест-площадку поставят, да сами же и бандитов вызовут. А те вообще машины спалят, хорошо ещё если без нас... Потерпи, нам бы только до Алма-Аты добраться, а дальше – наша территория. Там уже нам платить будут, если остановят! ...

 Когда в вечернем мареве вдали забрезжили мерцающие огоньки алма-атинских предместий, я постиг, какие райские ощущения испытывал погонщик изнурённого верблюда в конце Великого шёлкового пути. Юра, в машину которого я для разнообразия пересел, довольно потянулся и сладко зевнул:
 – Ну, всё. Самое страшное позади, теперь можно оттянуться со спокойной душой. Груз сдаём автоматчикам под охрану, потом в гостиницу: помоемся, покушаем – и в отрыв! С морковками местными ещё не успел познакомиться?

 Лучащаяся добротой дежурная по этажу, в то время пока с её телефона Бах дозванивался Дроздюкову, проявила инициативу сама: – Ребят, а с девочками местными не хотите отдохнуть? Хорошие девочки, порядочные, только с приличными мужчинами дело имеют. Они и накормят, и развлекут...
 Бах быстренько завершил беседу с Дроздюковым и заинтересованно спросил: – Замужние что ли?
 Пока мы дожидались на крыльце вызванного в рамках сервиса извозчика, ребята разъяснили мне суть ситуации. В Алма-Ате, как и во многих других городах Средней Азии, проституцией частенько подрабатывали вторые или третьи жёны, живущие отдельно от мужей.
 В силу такого диковинного расклада нам предстояло разъехаться по трём разным адресам. Усаживаясь в подкативший «Жигулёнок» с молчаливым, почему-то одетым в пальто водителем, Бах стеснительно спросил меня: – Слушай, там одна из них русская, Салтанат сказала: блондинка... Ты не уступишь, а?
 – Да ради бога! – охотно согласился я. – Меня больше интересуют особи местной этнической группы, да и вообще предпочитаю брюнеток...
 – Спасибо! – признательно выдохнул Бакытжан. – Вот и Юра у нас тоже – по тёмненьким... А я как увижу белую женщину, да ещё блондинку – кровь вскипает! Такими они мне все нежными кажутся, кроткими, непорочными...
 Мы с Юрой одновременно рассмеялись, неожиданно поддержанные угрюмым водителем. – Блаженны верующие! – сказал я Баху. – Наслаждайся непорочностью, покуда верится.
 «Жигуль» встал перед тёмной громадой многоэтажного дома. – Квартира 23. Кто идёт? – немногословно произнёс строгий шофёр.
 – Не блондинка, нет? – уточнил я. – Ну, значит моя судьба.
 Парни по очереди пожали мне напряжённую руку: – Хопчики! [18] – добавил Бакытжан. – Удачи.

 В третий раз продолжительно нажав на кнопку звонка, я уже решил было, что, как и следовало ожидать, всё это оказалось изощрённой мистификацией, и сейчас в лестничном проёме появятся либо мои хохочущие друзья, либо прежний хэллоуинский водила, как паук наконец-то дождавшийся свой жертвы. Почему-то погибать с почти пустой поясной сумкой представилось мне куда менее обидным, чем с полной.
 Однако дверь вдруг бесшумно отворилась и на пороге возникла невысокая женская фигура, укутанная в толстый халат: – Проходите! Проходите же скорее!
 Я очутился в маленькой квартирке практически без мебели, чем-то напоминавшей промтоварный склад из-за стопки роскошных ковров в гостиной и груды картонных коробок с иностранными названиями.
 – Проходите... садитесь, пожалуйста! – хлопотала вокруг меня маленькая слегка полноватая казашка. Личико у неё, впрочем, было весьма миловидное. – Меня Айгуль зовут, Гуля, а вас?
 – Михаил. Миша, – стеснительно представился я. Эта учтивая молодая девушка на путану вовсе не была похожа, и казалось, не имеет к ангажированной роли никакого отношения. Как переходить к процессу, ради которого я собственно сюда и прибыл, было совершенно непонятно.
 Я кашлянул: – А вы, собственно...
 – Да. За анальный секс – доплата, – покорно пояснила она.
 – Ну что вы! – растерялся я. – Я вообще не по этому делу...
 – А по какому делу? – насторожилась она. – Вы разве не от Салтанат?!
 – От Салтанат, – ещё больше смутился я. – Но я не по анальному делу...
 Она облегчённо рассмеялась. – Извините. А то я уж подумала, может вы из милиции! Ну, давайте, садитесь, я сейчас принесу угощение. Богатого тоя [19], конечно, не ожидайте, но попотчевать гостя – святая традиция. У нас говорят: встречай путника как посланника Бога!
 Потоптавшись, я решил, что богу положено восседать высоко и уселся на край коврового штабеля.
 – Нет-нет, – запротестовала она, появляясь в проёме кухни с подносом в руках. – Вот сюда, к достархану – на почётное место!
 Я послушно перебрался на пол и сел лицом к двери у расшитого прямоугольного коврика, обложенного узкими стёгаными одеялами.
 Она с низким поклоном расставила на половичке дымящиеся пиалы с лапшой, глубокую миску кумыса с торчащим деревянным черпаком, аппетитные баурсаки [20], ещё какие-то тарелочки. Я сглотнул слюну и с благодарностью взглянул на Айгуль – действительно ведь, последний раз нормально ел чёрт знает когда...
 – Вот, пожалуйста, попробуйте ещё вот это, – заботливо угощала она меня, – И ничего на тарелке не оставляйте – это обида для казахской хозяйки!
 – Спасибо, очень вкусно, но я уже сыт, – вежливо попытался остановить её я.
 – Как это – сыт?! – с негодованием всплеснула она пухлыми руками. – Доедайте, а потом чай пить будем со сладостями.
 Осоловело глядя на поставленную передо мной пиалу с горячим чаем, я уже совсем перестал понимать зачем сюда припёрся. Какое-то скотство получается, прямо как в том анекдоте: поел, попил, ты чего-то там насчёт потрахаться говорила? ...
 – Знаете, Айгуль, – сказал я, решительно опуская на достархан пустую пиалу. – Спасибо вам огромное, готовите вы прекрасно, и вечер очень приятный получился. Но... давайте я заплачу вам сколько положено, Салтанат сказала 80 долларов, правильно? ...ну и пойду.
 Айгуль вздрогнула как от удара камчой. – Я вам... не понравилась? – упавшим голосом растерянно спросила она.
 – Нет-нет! Наоборот, вы очень мне понравились. Только я не хотел бы пользоваться ситуацией, из-за которой вы вынуждены... Ну, то есть... – бормотал я. – ...Вот 100 долларов, мелких не осталось...
 – Ах, глупенький какой! – вдруг перебила она моё блеяние, и в её чёрных раскосых глазах замерцали озорные искры. – Иди-ка лучше сюда, тебе ещё больше понравится! – И она мягко, но настойчиво опрокинула меня на раскиданные ватные одеяла...

 Уже под утро, едва разлепляя веки от поглощающей блаженной истомы, я задал ей мучающий меня вопрос: – Айгуль, извини за бестактность, но у меня в голове не укладывается... Вот ты – мусульманка, к тому же замужняя. Как это всё получилось?
 Она резко высвободилась из моих ленивых объятий и села, обхватив руками округлые колени. – А какая тебе разница? – вызывающе спросила она. – Тебе ещё и душевный стриптиз устроить?
 Пошарив в темноте рукой, она извлекла откуда-то шуршащую пачку сигарет и нервно закурила. Заплясавшее пламя зажигалки на мгновение осветило её роскошную грудь и наполненные слезами огромные зрачки.
 – Мусульманка... – с горечью повторила она. – Муж мой тоже мусульманин, четыре жены у него! Ему для престижа положено, иначе уважать не будут – папа как-никак бывший секретарь райкома, большой агашка [21] до сих пор...
 Она глубоко затянулась. – Ты куришь? На сигарету. Извини, сама не понимаю, как так получилось. Я ведь тоже из приличной семьи, байского рода, в университете училась на втором курсе, а выдали замуж как простую токалку [22], третью или четвёртую – не знаю даже...
 Айгуль поднесла прыгающую в темноте зажигалку к моей сигарете. – А ему я до фонаря – в пустую квартиру привёз, сказал: сиди здесь, жди пока приеду. И приезжает когда вздумается – ночь-полночь, чаще всего пьяный, с друзьями. А если достархан богатый для них тут же не накрою – бьёт потом, говорит: ты чё, салдакы [23], меня перед товарищами позоришь?!
 По задрожавшему огоньку сигареты я понял, что она беззвучно плачет, но голос у неё оставался ровным. – Денег не даёт, ковров только дорогих притащил, да коробок фирменных пустых наставил – типа, богатый дом. А на что я живу, да на какие деньги я его друзей угощать должна – его не касается.
 – А родители твои? – ошеломлённо спросил я. – Их что, не интересует, как ты живёшь замужем?
 – Родители... – горько усмехнулась Айгуль. – Им важно, что они с такой знатной семьёй породнились. Да и вообще у нас положено, чтобы молодая жена год после замужества своих родственников не видела. Ну а потом начнутся взаимные визиты, тои, богатые подарки... Уж на эту показуху они денег не жалеют! А как я на самом деле живу – никому дела нет.
 Она всё-таки всхлипнула. Я погладил её наэлектризованные чёрные волосы и, неуклюже сменяя тему, спросил: – Ну а муж, ты говоришь, приходит когда захочет – не боишься, что он застанет тебя с кем-нибудь?
 – По пятницам он никогда не приходит, – с усмешкой ответила она. – У него это святой день – с утра в мечеть, а потом со своей байбише [24] примерного семьянина перед Аллахом изображает. Даже не пьёт по пятницам. Ну а для меня наоборот: пятница – день греха...
 За окном неестественно быстро светало. Мне вдруг стало жутко неуютно среди пустых картонных ящиков, сереющих недостроенными пирамидами. Я встал на колени, разыскивая джинсы среди смятых одеял.
 – Уходишь? – равнодушно спросила она, зажигая новую сигарету.
 – Да, Айгуль. Извини, мне пора. Где тут у вас такси поймать можно?
 – Подожди, я сейчас Чингизу позвоню. Он, правда, только через полчаса приедет, но зато это в стоимость включено.
 – Да Аллах с нею, со стоимостью! – прокряхтел я, прищемив зиппером край гениталий. Порывшись в исхудавшей поясной сумке, некстати напомнившей мне мою мошонку, я достал оттуда три зеленоватые сотенные купюры.
 – Слушай, Айгуль, возьми вот это. Больше дать не могу – самому только на обратную дорогу осталось. И не занимайся больше этим делом, хотя бы пока – потом что-нибудь придумаем. Ты – хорошая девушка, это тебя недостойно...
 Она с негодованием схватила бумажки и швырнула их мне под ноги. – Восемьдесят! – прошипела она по-кошачьи. – Стоимость – восемьдесят! Чаевые мне не нужны!
 Не ответив, я вышел в коридор и в сумраке принялся дёргать дверные засовы. Когда мне наконец удалось справиться с замками, над головой вспыхнул яркий свет, и я обернулся. Айгуль, укутанная в свой косматый халат, сверкнув глазами, молча выбросила деньги в тёмный проём лестничной площадки.
 Выйдя из квартиры, я вздохнул, и переборов усталость, собрал с пыльного пола шершавые бумажки. – Айгуль, извини, я не хотел тебя обидеть. Давай считать, что это в долг. Когда у тебя всё наладится – пришлёшь мне, вот возьми мою визитку.
 Она безучастно приняла из моих рук деньги и визитную карточку. Я обнял горячее облако мягкого халата и направился к лестнице, как вдруг она с азиатским визгом бросилась мне на спину: – Нет! Не уходи!!! Забери меня с собой! Я не могу больше жить здесь, в этой стране, тут всё за деньги, всё напоказ! Я хочу быть просто женой, верной, любящей, ждущей... Забери меня отсюда! ...
 На площадке открылась соседняя дверь. Какая-то тёмная фигура протиснулась мимо нас вниз по ступенькам, плюясь и недовольно бормоча что-то по-казахски.
 – Слушай, Айгуль! – твёрдо сказал я. – Я тебя отсюда вытащу. У меня вот-вот должна пройти крупная сделка, и я пришлю тебе денег, много денег, чтобы ты сама могла решать, как тебе жить. А сейчас – отпусти меня.
 Она, моментально обмякнув, сползла с моей спины и осталась лежать на треугольнике света, равнодушно лучащимся из-за полуоткрытой двери.



 В хабаровском аэропорту меня встречали прямо у трапа. Я удивлённо приподнял брови при виде Шуры, начальника банковской службы безопасности, лично которому я ежемесячно преподносил в конверте пять штук зелёных.
 – Расплачиваемся? – в ответ на моё приветствие сурово спросил он, но вопрос прозвучал больше как утверждение.
 – Да подожди, – ответил я, и моя фраза прозвучала больше как вопрос. – Сделка вот-вот закроется: товар на месте, деньги скоро придут.
 – Придут? – ухмыльнулся он с большим сомнением. – Так ты пустой? Ну хорошо хоть вернулся, теперь есть с кого спросить. А то мы уж решили, что ты свалил без прощальных поцелуев...
 – Да вы офигели! – возмутился я. – Чего это ради я бы сваливал? И куда? В Казахстан?!
 – Люди куда только не сваливают, – неопределённо протянул он. – Лишь бы по долгам не рассчитываться.
 – А у тебя есть основания полагать, что я не рассчитаюсь? – надменно спросил я. Меня вдруг стал до крайности раздражать тон этого плебея.
 – Да мне пох основания! – ощерился он. – Мне сказали: встреть и напомни, что деньги возвращать пора: давали на два месяца, а прошло уже четыре.
 – Я же проценты вам регулярно плачу! Ну, не закончилась сделка в срок, как рассчитывали, так вам же только лучше – денежки капают, интерес драконовский...
 – Драконовский он будет, когда штрафняки тебе включим, – мрачно предрёк Шура. – Может побыстрей суетить будешь.
 – За что штрафняки?! – задохнулся я от негодования. – Я же ни одного платежа не пропустил, ни налом, ни безналом! ...
 На фоне Шуры вдруг возник решительно рыжий силуэт моего водителя с торчащей из-под рубахи кобурой, и я вдруг сразу успокоился. Он весьма бесцеремонно оттёр меня от неприятного собеседника и его мрачно молчаливых спутников и повёл в сторону аэровокзала.
 – Шеф, я тебя давно прошу: купи мне настоящий пистоль! – увещевал Вася, усаживая меня в наш как всегда идеально блестящий, бандитского вида чёрный «Suburban». – Что толку в этой газовой пукалке, если настоящие наезды пойдут?
 – Вося, а ты готов убить человека? – угрюмо поинтересовался я. – Вот просто так, если тебе показалось, что он наезжает? А на самом деле он такой же, как и ты: с женой, сыном маленьким, яичницу с картошкой по утрам для них готовит... Ты жить как раньше жил после этого сможешь?
 – Ну, если он нормальный пацан – это сразу видно, – неуверенно рассудил Вася. – А когда вдруг по-серьёзному...
 – А когда по-серьёзному – то тебе твой пистоль даже вытащить не дадут, – весело сообщил я. – Расхерачат из «калаша» сзади, и пукнуть не успеешь.
 Водитель недовольно нажал на газ, явно не удовлетворённый моими доводами.

 Едва войдя в квартиру, я ринулся к телефону и набрал Дроздюкова. Его номер как обычно был занят, но с третьего или четвёртого раза я всё же дозвонился.
 – Петя, привет! – обрадовался я. – Ну как там дела? Груз получили?
 – Получили, – без восторга отозвался Дроздюков. – Но на этом хорошие новости заканчиваются...
 – А в чём дело? – хрипло спросил я, и вдоль хребта предательски повеяло холодной испариной. – С товаром всё в порядке?
 – Да с товаром-то нормально, а вот главный покупатель, который всё оптом забирал, вчера позвонил и сказал, что ему ничего не нужно. Деньги в другое дело вложил, блин! Бах с Юрой с утра мелкими партиями по магазинам развозят на реализацию, но это когда ещё продастся...
 – Петя, – строго сказал я. – У меня тут полная задница. Банк деньги назад по полной требует, а мне им даже проценты заплатить нечем – всё на эту поездку потратил. Ты можешь хотя бы штук пять-шесть подкинуть?
 – Да откуда?! – завопил он. – Меня трамбуют уже не по-детски, не успеваю отмахиваться... Потерпи! Уговори их подождать ещё недельки две-три, деньги вот-вот пойдут...
 Я закрыл глаза. Ещё недельки две-три кошмара...
 – Ладно, Пётр, – вяло сказал я. – Имей только, пожалуйста, в виду, что мне долго не продержаться.
 У кого снова занимать деньги я уже не знал. И что самое неприятное – я не знал, сколько на самом деле будут длиться эти очередные «две-три недельки».

 Спал я плохо, несмотря на жуткую усталость. Мне мерещились Шура и Дроздюков, о чём-то по-дружески договаривающиеся. К рассвету их дружба переросла в неподобающе интимные отношения, причём к их мезальянсу присоединился ещё и водитель Вася. От вида этого любовного треугольника я с отвращением проснулся и до девяти часов просто промаялся в постели, одолеваемый мрачными думами.
 Потом с тяжёлым вздохом потянулся к телефону, но решил прежде почистить зубы, как будто для телефонного звонка это имело какое-то значение.
 С президентом банка Галиной меня соединить отказались, вежливо сославшись на её занятость. Вместо этого в трубке послышался до боли знакомый голос Шуры: – Слушаю, – строго произнёс он.
 – Салют, Александр, – стараясь быть приветливым, начал я. – Ты можешь организовать мне встречу с Галиной сегодня-завтра?
 – А зачем? – равнодушно поинтересовался он.
 – Как зачем? – даже растерялся я. – Мы с тобой вчера разговор не закончили, а надо бы обсудить условия возврата долга...
 – Забудь, – коротко процедил он. – Ты банку больше ничего не должен.
 – Как это – не должен? – переспросил я, и у меня нехорошо закружилась голова.
 – Да вот так, – злорадно ответил он. – Мы твой долг передали другой организации. Будешь теперь с ними разбираться.
 – Какой ещё организации? У меня ведь контракт с вами!
 – Они сами на тебя выйдут, – сказал он. – А мы с тебя долг списали, как с несостоятельного заёмщика. Так что контракт аннулирован. Галину Сергеевну можешь больше не беспокоить.
 Шура повесил трубку, а я ещё долго держал свою в руках, слушая бессмысленные гудки.

 Когда я вошёл в офис, секретарша взволнованно встала мне навстречу: – Вас ждут, Михаил Адольфович... – растерянно прошептала она, забыв поздороваться.
 – Кто ждёт? – недовольно буркнул я, окидывая взглядом пустую приёмную.
 – Там... – ещё тише произнесла она, подбородком указывая на дверь моего кабинета.
 – Почему: там?! – разгневанно распахнул я дверь и оторопел. Поначалу мне показалось, что весь кабинет заполнен людьми, хотя внутри было лишь два человека, больше напоминавшие пару огромных сейфов. Один из них стоял у окна, загораживая круглыми плечами почти весь солнечный свет, второй восседал за моим столом, лениво тыкая толстыми пальцами в клавиши компьютера и небрежно стряхивая пепел сигареты в вазочку для карандашей.
 – Заставляешь ждать, Майкл, – медленно проговорил он, поднимая на меня бесцветные, тяжёлые глаза. – А время – деньги, ты сам знаешь.
 – Вы... кто? – растерянно спросил я.
 Они недобро расхохотались. – Кони в пальто! – прохрипел стоящий у окна шкаф, но мутноглазый строго взглянул не него и тот умолк.
 – Тебя что, не предупредили, что теперь мы твоими долгами заниматься будем? – скрипуче поинтересовался сидящий. – Я смотрю: у тебя тут дела кипят, людишки бегают, компьютеры жужжат, а ты сам чего-то не суетишься. Придётся тебе помочь, а это отдельных денег стоит. Короче, для начала разговора десять штук с тебя, а потом определимся, как остальные семьдесят отдавать будешь.
 – Постойте... Какие «семьдесят»? – проговорил я онемевшими губами. – Я в банке брал сорок, и только по процентам уже двадцать с лишним отдал...
 Они вновь гулко захохотали. – У нас свои проценты, Майкл! – наконец сказал мутноглазый и решительно затушил окурок на голове нефритового дракона, стоявшего на столе.
 – У меня сейчас нет десяти тысяч, – с трудом справляясь с собой, заговорил я. – Вот-вот должна закончиться одна сделка, и тогда...
 Мутноглазый поднялся и в кабинете стало ещё теснее. – Меня твои сделки не е..ут, – веско сказал он. – Продавай компьютеры-х..юторы, машины, что хочешь. Но через два дня ты отдаёшь нам десятку, а потом – продолжим разговор. Иначе порвём, как промокашку.
 – Я не могу продать компьютеры и машину, – твёрдо сказал я. – Тогда мне придётся закрыть фирму, а значит с долгами я не рассчитаюсь уже никогда. Чтобы расплатиться мне надо работать!
 Он с мрачным интересом долго смотрел мне в глаза тягучим, рыбьим взглядом. – Ну ты и наглый, Майкл! – с неожиданным одобрением протянул наконец он. – Компоту перечить немногие осмеливались... Ну ладно, поговорим по-другому. Твоя фирмёнка туризмом, говоришь, занимается?
 Я кивнул, сглатывая слюну.
 – Короче, устрой нам тогда хороший отдых. Не в группе там какой-нибудь, а так чтоб по-человечьи оторваться, по полной. Чтобы всё там было – море, бухло, машины, массажи, все дела. Где-то так через пару неделек. Я ещё двух-трёх ребят с собой возьму, ну и с бабами, разумеется...
 Я обошёл его и с невольным содроганием сел за свой испоганенный стол. – Подождите, давайте я всё запишу. Куда вы хотите? Вы в Таиланде были?
 Он хмыкнул и судорожно повёл бычьей шеей: – Я как-то больше в других краях, севернее... отдыхал. Ну давай Таиланд, если там всё пучком. Нормально сделаешь – может тогда спишем с тебя чуток...

 Когда они наконец вывалились из кабинета, я распахнул настежь окно и долго стоял, жадно вдыхая тёплый хабаровский воздух.
 – Михаил Адольфович, – раздался сзади виноватый голосок секретарши. – Там Хван на проводе.
 Я бросился к столу и схватил трубку. Это была моя «крыша». – Витя! – отчаянно зашептал я. – Ко мне сейчас Компот приходил. Гору штрафняков насчитал и ещё требует, чтобы я его с дружбанами в индивидуальный VIP-тур отправил, это штук в двадцать пять обойдётся. А денег на фирме нет, ты же сам знаешь...
 – Майкл, делай всё, что он сказал, – сурово перебил меня Хван. – С Компотом я спорить не могу, это очень авторитетный человек. Давай, договаривайся со своими партнёрами в кредит, как хочешь, но чтобы всё было по высшему разряду. А потом мы с ним по штрафнякам перетрём. Что там у тебя с казахами? ...
 Я обескураженно опустился в кресло. Вот и «крыша» уже не справляется с накатившими проблемами... Ну что-ж, по крайней мере это была отсрочка. Хотя бы ещё на две недели.

 Через две недели Компота задержали в аэропорту за поддельный загранпаспорт. Без него никто из его компании лететь не захотел. За срочный отказ от билетов и бронирования люксовых апартаментов я оказался должен ещё около восьми тысяч.
 ... Хван развёл руками: – С Компотом об этих деньгах даже не вздумай говорить! Считай, что просто потеряли.
 ... Я лихорадочно набрал Дроздюкова. Жалобным голосом он поведал мне, что товар не продаётся, наличности ни у кого нет. В Казахстане, пытаясь справиться с инфляцией, просто перестали печатать бумажные деньги.
 – Когда, Петя?! – простонал я. – Ну хотя бы немного...
 – Потерпи, Майкл! Максимум через месяц всё должно пойти...
 Я уронил трубку.

 Секретарша тихонько положила на край стола письмо и на цыпочках удалилась. Я машинально открыл конверт, непонимающим взглядом скользя по незнакомому крупному почерку, разрываемому восклицательными знаками:
 «Мишенка! – кричали детские буквы. – Это я – Гульшат Валиханова, никакая я не Айгуль. Ты уехал, а я весь день проплакала! а вечером пришёл муж и сильно избил меня, телефон оторвал и унёс, обзывал по-всякому, я так жить больше не могу! я приеду к тебе! ты только напиши мне! или позвони Салтанат в гостиницу...»
 Я кинул письмо в мусорное ведёрко, обхватил голову руками и демонически расхохотался. Палитра жизни приобретала всё новые краски. А ведь всего два года назад, проблемами казались такие смешные мелочи...



 Июль 1992 года
 Хабаровск
 ... – Уважаемые встречающие! Рейс 4627 из Южно-Сахалинска задерживается по метеоусловиям Сахалина. Время прибытия будет объявлено дополнительно, – бодро объявила дикторша, радуясь неизвестно чему.
 – Он что, до сих пор даже не вылетел?! – застыл я посреди пустынного международного сектора Хабаровского аэропорта. Это была уже третья задержка рейса, и теперь мой тщательно разработанный план помпезной встречи делегации разваливался на куски.
 Прибывающая южно-корейская группа из десяти человек имела для меня неописуемо важное значение. В ней были не простые туристы, но директора туристических компаний, осваивающие новый для своего бизнеса маршрут, по которому должны были вскоре хлынуть потоки путешественников Страны Утренней Свежести [25], жаждущие наконец взглянуть, что представляет собой их таинственный северный сосед.
 Моей фирме было предложено стать их основным агентом.
 ... – Майкл, никаких проколов допускать нельзя! – строго предупреждал меня месяц тому назад директор одной из самых авторитетных турфирм Кореи мистер Пак (которого мои весёлые сотрудники прозвали «мистер Фак»). – Проверь и продублируй всё по два-три раза! Я уговорил этих людей поехать со мной, и все претензии будут потом ко мне. Ну а если получится нормально – это миллионный бизнес!
 Я выверял каждую деталь по десять раз.
 Встретить корейцев должны были у трапа и вместе с багажом отвезти к зданию новенького международного сектора, несмотря на то, что рейс был внутренним.
 У ступенек аэровокзала нас ждал арендованный комфортабельный «Икарус» с «самым ответственным», как меня уверили, водителем.
 Десять забронированных «Интуристовских» номеров были до стерильности выдраены моими сотрудницами. По пути в аэропорт я заехал туда ещё раз и убедился, что на столики поставлены цветы и вазы со свежими фруктами с рынка, а в ванных комнатах висят купленные махровые полотенца и разложены нормальное мыло, зубные пасты со щётками и прочие необходимости, о которых тогда ещё не имел представления наш совковый гостиничный сервис.
 Венцом вечера должен был стать роскошный банкет в зале бизнес-центра «Парус», безусловно лучшего в Хабаровске на тот момент ресторана, гордо возвышавшегося на крутом берегу Амура.

 Я взглянул на часы. Блин, теперь даже при лучшем раскладе придётся сразу ехать на банкет, а уж потом в гостиницу. Скомкано как-то получается. – И какой корейский чёрт понёс их в Южно-Сахалинск?! – уже в который раз посетовал я вслух. – Нет бы прилетели прямым рейсом из Сеула...
 Впрочем, мотивы этого чёрта мне были известны – корейцы прежде всего вожделели ознакомиться с жизнью и бытом своих соотечественников, обширную колонию которых ветер истории занёс более полувека тому назад на Сахалин.
 Как я и предупреждал, хорошего из этого вышло мало. Толком им ничего так и не организовали, промариновав большую часть времени в приёмных каких-то мифических обществ дружбы, ну а лучшая гостиница острова показалась корейцам ночлежкой низшего пошиба.
 Мистер Фак позвонил мне оттуда утром и скорбным голосом поведал, что спать там невозможно в принципе, а вдобавок в «отеле» накануне приезда важных гостей решили потравить тараканов, что на тараканах не сказалось никак, зато сильно добавило вони в и без того не самых стерильных номерах.
 Я очень рассчитывал отыграться на своей территории, но «Аэрофлот» в очередной раз спутывал все карты.

 На улице уже вечерело. Я подошёл к утробно рокочущему «Икарусу» и заглянул в кабину. – Глуши мотор, – сказал я водителю. – Ждать ещё как минимум часа полтора.
 Он преданно взглянул на меня: – А за простой мне ничего не полагается?
 – Полагается. Только отсюда – никуда! – строго буркнул я и сунул ему зелёную двадцатку.
 – Едем, шеф? – поинтересовался из-за плеча Вася, ревниво провожая взглядом исчезнувшую в кармане водилы бумажку.
 – В «Интурист», потом в «Парус», – проворчал я.

 Знакомая администраторша за стойкой при виде меня расцвела и колыхнулась навстречу: – Добрый вечер, Михаил Адольфович! Привезли?
 – Рейс задерживается, – вздохнул я. – Заехал узнать, всё ли в порядке.
 – Да что же вы так беспокоитесь?! – всплеснула руками она. – Номерочки ваши забронированы, ключики вот лежат, все десять...
 Эх, забрать бы мне тогда эти ключики с собой!
 В «Парусе» меня обнадёживать не стали: – Кухня у нас закрывается в 10, после этого будут только холодные закуски. Официантки уходят в 11. Если не успеете – задаток не возвращается.
 Я окинул грустным взором празднично накрытые столы в пустом банкетном зале и молча вышел.

 – Вылетели, шеф! – радостно подскочила ко мне Валерия, едва я появился в зале межсектора. – Полчаса назад!
 Я быстро взглянул на часы: значит надежда ещё есть!
 Туша «Икаруса» темнела на своём прежнем месте. – Через час прилетят, – сообщил я в окно водителю. – Отсюда – никуда!
 Тот понятливо кивнул.

 Когда до прибытия сахалинского рейса оставалось минут десять, вновь объявилась всё та же жизнерадостная дикторша: – Произвёл посадку чартерный рейс из Харбина. Встречающих просят пройти в международный сектор аэропорта.
 – О, нет!!! – простонал я. – Какой к чёрту чартер?! Только этого ещё не хватало...
 У меня совершенно вылетело из головы, что сегодня среда, а значит вечером прилетает наш же собственный рейс из Харбина с безумной толпой челноков.
 Спустя четверть часа тихий и уютный зал межсектора напоминал поруганный Иерусалимский храм, из которого Христу предстояло изгнать торговцев и менял. Весь пол был завален грудами баулов и мешков, между которыми с возбуждёнными криками сновали взмыленные челночники. На многих, несмотря на жару, были надеты по две, а то и три кожаные куртки – проходя таможню, они не моргнув глазом, уверяли, что это их личная одежда.
 – Товарищ Бажанов! – ринулся ко мне предводитель армянской орды Арташез Манукян. – Спасибо, что встречаешь! Отлично съездили! С меня чемодан коньяков, как всегда! – Он заговорщически подмигнул: – Начальник таможни – хороший человек. Всех наших пропустил без досмотра...
 Шум в зале нарастал. Я беспомощно огляделся. В углу зала возвышалась худощавая фигура главы межсектора Шуткевича, действительно похожего на Христа, но он, судя по всему, никого из своего храма изгонять не собирался.
 Корейцы появились в самый разгар вакханалии, когда громогласная ругань челноков уже грозила перерасти в масштабную потасовку. Испуганно косясь на разгорячённых поединщиков, они пробирались к выходу, тщательно огибая мешочные завалы.
 – Мистер Пак, – бросился я к ним навстречу. – Добро пожаловать в Хабаровск! А где ваш багаж?
 – Не знаю, – отрешённо отозвался кореец. – Сказали получать в международном отделе.
 – Виктор Петрович! – воззвал я к Шуткевичу. – Я же просил их багаж доставить вместе с ними! Где сейчас его искать?
 Шуткевич грустно взглянул на меня: – Грузчики как всегда всё напутали. Видят: иностранные чемоданы, значит надо через таможню. Теперь вот придётся ждать, пока со всем этим барахлом разгребутся....
 Когда зал межсектора наконец опустел, из-за стойки таможни на грязный, заваленный мусором пол вылетели один за другим десять чемоданов. Некоторые из них были широко раскрыты.
 Пока Валерия и Вася помогали потрясённым корейцам привести в порядок вещички, я вышел на крыльцо и похолодел: «Икаруса» не было!
 Не веря своему зрению, я снова и снова обшаривал взглядом привокзальную площадь: ничего, даже отдалённо напоминающего автобус, во всей округе не наблюдалось.
 На крыльцо стали вытягиваться корейцы со своей поклажей.
 – Я сейчас! – крикнул я окончательно офонаревшему мистеру Факу и отчаянно рванул в сторону трассы. Никаких иных вариантов в голову не приходило.
 После множества безуспешных попыток, мне наконец удалось остановить старенький, покрытый разноцветной грязью «Пазик». – За сто долларов довезёшь группу до «Паруса»? – крикнул я рябому водителю.
 – Не! Не по пути! – беззаботно отозвался он и попытался закрыть дверцу, но я вцепился в неё железной хваткой. – Двести! Двести пятьдесят дам, только отвези!
 Когда дребезжащий тарантас лихо подкатил к крыльцу межсектора, глаза корейцев стали противоестественно круглыми. Такого они наверняка не видели даже на Сахалине. Внутренности автобуса были ещё грязнее, чем его неприглядный экстерьер. Предположение, что в нём перевозили свиней, казалось нелепым, но такой же нелепостью было полагать, будто в нём могли ездить люди.
 Корейцы сгрудились в серединке «салона», по-товарищески держась друг за друга и за чемоданы. Взяться за ржавые поручни, а тем более сесть на изодранные в клочья сиденья никто не решился. Я стоял рядом с водителем, не осмеливаясь обернуться.
 В «Парус» мы безнадёжно опаздывали. – Простите! – виновато сказал я. – Но банкета сегодня не будет. Поужинаем в «Интуристе».
 – Мы уже не хотим кушать, – вежливо ответил за всех мистер Пак. – Мы хотим только отдохнуть.
 – Это сейчас! – обрадовался я. – В гостинице нас ждут!
 Но радовался я преждевременно...

 – А что вы хотели? – визгливо наседала на меня уже незнакомая администраторша. – У нас тут люди в вестибюле спят, а я десять номеров пустыми держать буду?!
 – Так я же забронировал их! – не веря теперь уже своему слуху, повторил я. – Три часа назад проверял – Мария Андреевна сказала: всё в порядке!
 – Забронировал – значит вовремя приезжать надо! – парировала она. – А Марья Андревна сменилась уже! Что она тут круглыми сутками дежурить должна с китайцами вашими?
 – Корейцами, – машинально поправил я.
 – Ещё лучше! У нас американцев селить некуда, а вы тут ещё с какими-то корейцами! ...
 Корейцы стояли поодаль молчаливой кучкой, уже почуяв неладное.
 – Вот что! – начал я, медленно свирепея. – Каким американцам и за сколько вы мои номера отдали – это мы завтра разберёмся. И не с Марией Андреевной, а со Львом Палычем, директором вашим. А сейчас предупреждаю: если вы через десять минут не найдёте, где разместить группу, то в вашей жизни прямо сейчас начнутся большие сложности.
 Видимо, в моём озверевшем виде было нечто, заставившее её поверить, что я не шучу. Она резво принялась накручивать телефонный диск.
 Пока мы молча ожидали в вестибюле, из открытых дверей переполненного ресторанного зала разносился пьяный гогот и звон посуды, напоминающий лязг зубов, периодически заглушаемые «Стюардессой по имени Жанна», гремящей третий раз подряд, и я порадовался, что корейцы не повелись на моё предложение там отужинать.
 – Вот два номерочка для вас нашла! – подобострастно доложила лицемерная администраторша. – Мы туда ещё по две раскладушечки поставим – восемь человек и разместятся. Ну а остальные двое могут пока тут на диванчике, а утром всё решим...
 – Какой ещё диванчик?! – взорвался было я, но тут по плечу меня похлопала чья-то бодрая рука.
 Я обернулся. – Товарищ Бажанов! – светился радостью лик всё того же Арташеза. – Спасибо тебе ещё раз! Всё на высшем уровне – доехали, разместились... – Он повёл хитрыми глазами в сторону администраторши: – Дежурная – хороший человек! – доверительно шепнул он. – Всем двухместные номера дала! ...
 – Вот что, Арташез! – крепко взял я его за рукав. – Мне срочно нужны хотя бы три твоих номера. Можешь своих людей уплотнить? Я в долгу не останусь.
 Взгляд армянина стал блуждающим. – Товарищ Бажанов, ну как я могу? Люди устали, некоторые уже отдыхать легли. Да и вещей у нас – сам знаешь...
 – Значит так, – жёстко сказал я. – Либо ты даёшь мне два номера, либо о Китае можешь забыть. Я твои группы принимать не буду!
 Это был тон, который Арташез понимал хорошо. Через несколько минут я разводил корейцев по наспех освобождённым комнатам. Те, кто оказались по двое, вынуждены были соседствовать с армянскими мешками – девать их действительно было некуда.

 Пошатываясь, я спустился в вестибюль. Ноги сами норовили свернуть в сторону бара, дабы хоть немного снять стресс, однако нынешним вечером дел предстояло ещё много.
 У дверей меня ждали Вася с Валерией. Их похоронные лица, видимо, были отражением моего убитого вида, и я через силу улыбнулся:
 – Ничего, ребята, завтра реабилитируемся. Лера, срочно найди этого козла с «Икарусом» и скажи, чтобы завтра с 8 утра дежурил здесь как штык! И пусть подготовит объяснительную, куда он сегодня делся. Позвони мне потом домой в любое время!
 Я повернулся к Васе: – Ну а мы с тобой в «Саппоро» – завтрак корейцам заказывать.
 В «Саппоро» меня знали, как облупленного. В этом на удивление приличном ресторанчике, одном из немногих, где в ту эпоху было возможно вкусно покушать, я буквально столовался, обедая и ужиная едва ли не каждый день. Порою, когда времени рассиживаться не хватало, официантки заботливо упаковывали мне еду прямо в ресторанной посуде, увернув её в накрахмаленные салфетки.
 – Добрый вечер, Михаил Адольфович! – поприветствовал меня швейцар, гостеприимно распахивая двери в зал. – Что-то не видел вас ни вчера, ни сегодня.
 Я лишь устало сунул ему традиционную бумажку и направился прямиком к директрисе.
 – Ну конечно, конечно! – со своей всегдашней ласковой улыбкой обещала она мне. – Всё сделаем как полагается: блинчики с икрой, омлет с гребешками, крабов камчатских для вас найдём. Девочек я самых симпатичных утром поставлю – пусть ваши гости завтракают с удовольствием!
 – И ваших фирменных салатиков побольше, пожалуйста, – напомнил я. – Они у меня завтра с утра голодными будут...
 Дома на автоответчике меня ожидало сообщение Валерии: – Михаил Адольфович, водителя нашла, завтра будет в 8 у «Интуриста». Клянётся-божится, что из аэропорта никуда не девался, что отвёз группу компании «Майкл» в «Интурист», как ему и было сказано...
 – Армяне! – прошептал я, поражённый внезапным откровением. – И здесь они подсуетились! ...

 Утро выдалось свежим и безоблачным, и всё происшедшее вчера, показалось нелепым ночным бредом. «Икарус» на стоянке «Интуриста» я заметил ещё издали, и у меня окончательно отлегло от сердца.
 – Товарищ директор! Ну откуда ж я мог знать? – прижимая руки к груди, умоляюще таращил глаза водитель. – Набежали люди, давай мешки закидывать. Я спрашиваю: группа? Говорят: группа! Я спрашиваю: от компании «Майкл»? Говорят: да, «Майкл», вези в «Интурист»! Ну я и повёз...
 Я сокрушённо махнул рукой: – Ладно. Только теперь без моей команды ни шага в сторону! Сейчас грузим десять корейцев и везём в «Саппоро», понятно? И никаких армян!
 Водитель так гулко застучал себя кулаком в грудь, что я испугался за его рёбра.

 Корейцы в вестибюль спускались медленно, по одному. Вид у них был весьма помятый и не особенно счастливый.
 Пытаясь взбодрить их, я изо всех сил широко улыбнулся: – Доброе утро, господа! Сейчас нам предстоит завтрак в ресторане «Саппоро», потом мы покажем вам наш город, а после обеда – воздушная прогулка на небольшом самолёте. Вечером – банкет в лучшем ресторане Хабаровска.
 Моё сообщение они выслушали настороженно, и как оказалось не напрасно. Когда мы всей группой вышли из дверей, «Икаруса» на стоянке не было...
 Минут пять я делал вид, что мы просто дышим свежим утренним воздухом, пока не осознал, что ждать дальше уже бессмысленно.
 Глубоко вздохнув, я снова напялил на лицо идиотскую улыбку: – Господа! Погода сегодня чудесная, поэтому предлагаю вам прогуляться до ресторана пешком, а по дороге я расскажу вам о достопримечательностях города Хабаровска!
 Корейцы обречённо потянулись за мной длинной вереницей. Все двадцать минут, пока продолжался наш моцион, я молил Бога, чтобы девчонки не начали убирать со столов наш завтрак. Но девчонки-то как раз не подвели...
 Когда я увидел у дверей ресторана знакомый «Икарус», меня охватило тревожное предчувствие. Водитель сидел за рулём, с гордым видом человека, только что совершившего подвиг.
 – Ты куда опять делся?! – зашипел я. – Почему...
 – Никуда, – возмущённо отозвался он. – Как вы и сказали: вышли корейцы, я их усадил в автобус и привёз завтракать. Они стеснительные такие, всё отказывались, я их чуть не силком затащил. Говорю: «Саппоро?», они обрадовались: – Саппоро, Саппоро...
 Почти бегом я ворвался в ресторан.
 За нашими столами сидели какие-то японцы в костюмчиках и чинно доедали наших камчатских крабов, омлеты с гребешками и фирменные салатики. Между ними услужливо носились длинноногие официантки в белых передничках.
 Мне почудилось, что у меня помутился рассудок. На нетвёрдых ногах я вышел из ресторана. Несмотря на ярко сияющее солнце, небо над головой, казалось, было иссиня-чёрного цвета: – Лерочка! – сказал я. – Покорми их, пожалуйста, хоть чем-нибудь, потом на экскурсию, а я пойду куда-нибудь что-нибудь выпью... И пожалуйста, не подпускайте меня к этому идиоту-водителю, а не то я его просто задушу!

 Несмотря на то, что после эмоциональной беседы со Львом Палычем корейцев удалось переместить в одноместные номера, неурядицы не закончились, но я уже воспринимал их с олимпийским спокойствием. Сообщение о том, что во время воздушной прогулки один из корейцев, не выдержав лихих пируэтов Ан-2, облевал всех остальных, вызвало у меня лишь нездорово истерический смех.
 Круиз по Амуру тоже не обошёлся без конфуза. Завидев на палубе группу оживлённо галдящих японцев (вполне возможно тех самых, которые из вежливости сожрали наш любовно подготовленный завтрак), корейцы демонстративно топоча по металлическому трапу, спустились чуть ли не в трюм и с оскорблённым видом просидели там до конца, даже не глядя в иллюминаторы.
 Мистер Пак за все четыре дня не заговорил со мной ни разу. Я тоже не особенно стремился к общению, прекрасно понимая, что только восточный этикет, сдерживает его от извержения нелицеприятных эпитетов. В аэропорту он всё же пожал мне на прощания руку, молча поглядев куда-то в сторону. Я был совершенно уверен, что партнёрские и всякие иные отношения между нами закончены навсегда.
 Тем удивительнее было получить от него письмо, в котором он сдержанно благодарил за организацию тура и гостеприимство, а после набора формальных фраз добавил следующее:
 «Майкл, мы отлично понимаем, что ты сделал всё возможное, чтобы нам понравилось в России. Мы оценили твои менеджерские качества и умение разрешать кризисные ситуации. Однако после обсуждения итогов поездки на пленуме Корейской Ассоциации Турфирм, был единодушно сделан вывод о невозможности цивилизованного туризма в Россию в ближайшие годы. Мы будем рады продолжить сотрудничество с твоей компанией по приёму российских туристов в Корее».

 Нашему партнёрству и дружбе оставалось длиться ещё три года. Ах, старый мудрый мистер Пак... Где то он теперь?




Глава 4. СТЕНА

«Я в сотый раз опять начну сначала
Пока не меркнет свет, пока горит свеча..»

А. Макаревич



 Апрель 1995 года
 Хабаровск, Москва

 – Я тебе повторяю: он мой старинный друг, ещё со школы, он не обманет! Я с ним уже разговаривал насчёт тебя. Он сказал, пусть приезжает, поговорим, если есть идеи – помогу...
 – Да идей полно! – мрачно перебил я своего бывшего тестя. – Только денег не осталось на эти идеи. Я уже в долгах как сокoл – перьев не видно! ...
 – Если идеи стoящие – он всё профинансирует. Ты хоть знаешь, что такое «Дорити»? Это же гигант! У них уже три супермаркета в Москве, и ещё два открывать собираются. А он – финансовый директор, все денежные потоки через него идут, возможности неограниченные...
 Что такое «Дорити» я знал хорошо. Горделивую рекламу этого российско-итальянского СП крутили по центральному телевидению по несколько раз на дню: «Традиции итальянского возрождения на российском рынке», блин! Выглядело и впрямь весьма внушительно...
 – Ну а если у них там всё так прекрасно, зачем тогда я ему нужен? – задал я логичный вопрос.
 Тесть прокашлялся. – Ну, ты же понимаешь, это не по телефону. Скажу только, что свой интерес у него безусловно есть. Ему очень нужны надёжные люди, а я за тебя поручился. Срочно вылетай в Москву, я встречу!

 Положив трубку, я зашагал по комнате. А ведь это, возможно, моё спасение! После провала Дроздюковского проекта, который тянулся почти год, снежный ком процентов лавиной накрыл меня с головой. Для лихорадочного латания дыр по перепроданным банковским долгам мне приходилось вновь и вновь занимать деньги у кого только возможно, но больше брать было нельзя – шансов отдать такие бабки я уже не видел. Те же триста тысяч баксов, что и в начале, только теперь со знаком минус. Магическая цифра...
 Моя туристическая фирма дышала на ладан. Затяжное падение рубля, бредовые налоги, общий бардак в экономике свели к нулю какие-либо доходы, а тем более возможности развивать бизнес. О повышении зарплат для сотрудников давно не могло быть и речи, и люди стали либо уходить, либо приворовывать, либо работать абы как. Я уже просто закрывал на это глаза, ибо даже платить случайные премиальные, как это бывало раньше, из своего безнадёжно прохудившегося кармана больше не мог.
 Пришлось понемногу распродать почти всё, что ещё оставалось более-менее ценного из нажитого за успешные годы, оставив лишь квартиру и одну-единственную машину, но деньги тут же улетали на проценты по долгам и краткие отсрочки под новые обязательства.

 Тревожнее всего было то, что и «крыша» уже трещала, грозя обрушиться в любой момент.
 – Что за херня, Майкл? – кричал, сужая глаза, Хван. – Вместо того, чтобы прибыль поиметь, мы тебя отбиваем от кого только можно, даже с Компотом перетёрли ситуацию, а толку никакого! Я что, мать Тереза тебе?
 – Витя, – увещевал его я. – Ты ведь видишь сам – я кручусь как уж на сковородке, проектов море, но времена такие! Ну не идёт сейчас, подожди, скоро что-нибудь да сработает, и всё встанет на место.
 Вопреки оптимистическому тону, я и сам уже не верил своим словам.
 – Да сколько можно ждать?! – справедливо взрывался Хван. – А ребята мои хер сосать должны? Ведь им под пулю или под нож себя подставлять, если понадобится для тебя!
 Ребята, молча стоявшие вокруг, сочувственно поглядывали на меня, однако я ничуть не сомневался, что скажи им сейчас Хван водрузить мне на задницу горячий утюг, они беспрекословно сделают утюг погорячее. Такая у них работа, и им тоже надо кормить свои семьи.
 Буквально несколько дней тому назад мы именно об этом беседовали с одним из них, Борькой, который сейчас стоял отвернувшись и делая вид, что разговор его не касается.
 Боря забежал ко мне как иногда бывало поздно вечером глотнуть водочки и поиграть на моей 12-струнке. После своего любимого розенбаумовского серого в яблоках коня, он хватил сразу полстакана и внезапно размякнув, приобнял меня боксёрской ручищей со свежими ссадинами на разбухших костяшках.
 – Майкел, извини, сегодня одного перца трамбовали по тяжёлому – до сих пор трясёт, так он кричал... Я почему-то о тебе всё время думал. Вот знаешь, я тебя люблю как брата. Честно, не забуду никогда, как ты мою семью в Таиланд бесплатно отправил, хотя Хван говорил, чтоб ты с меня по полной взял – я тогда проштрафившись был...
 Твёрдой рукой он налил себе ещё полстакана. – И вообще ребята все к тебе хорошо относятся, ты нормальный пацан. Но! – он поднял плохо разгибающийся палец. – Если Витёк команду даст – любой из нас тебя порешит, ты это знай. А что делать, если жизнь наша такая? Зато я уверен, что Витёк о моём сыне и жене по-человечески позаботится, случись со мной чего, ведь больше некому...
 Боря помолчал, задумчиво жуя. – Если совсем честно – на твоём месте я бы свалил подальше и поскорее. Крови твоей напиться очень многие хотят, а нам всех держать уже трудно.
 Он медленно поднялся. – Ладно, давай. Меня уже дома заждались. Подумай о чём я сказал.
 Открыв ему дверь, я тихо произнёс: – Всё понял, Боря, спасибо, но валить никуда не собираюсь. От себя не свалишь.
 Борька махнул рукой и загрохотал ботинками по лестнице совершенно тёмного подъезда. Лифт как всегда не работал.

 Утрамбовывая чемоданы с китайскими образцами утюгов и тостеров в багажник старенького «Ниссана» тестя, я, не выдержав, спросил: – Так зачем всё-таки ему именно я? У них же масштабы совсем другие.
 – Вот именно, – охотно подтвердил тесть, усаживаясь за руль. – Масштабы огромные, Мишань, но кому здесь сейчас охота за одну зарплату работать?
 Он завёл машину и, аккуратно лавируя, вырулил со стоянки «Домодедово». – Видишь ли, тут в любой момент всё может прахом пойти, а ему надо о семье думать.
 Я невольно усмехнулся. По раскладам последних дней, выходило что семья являлась самым большим генератором зла на Земле.
 – Он хочет, – доверительно продолжал тесть, одной рукой поглаживая холёную бороду, – чтобы какой-то процент от сделок оставался для него за границей, например в твоём Гонконге. Но сам-то он не может бизнес-проектами заниматься, не его это прерогатива. А вот порекомендовать совету директоров человека с хорошей идеей и возможностями – может. И ты для него кандидат идеальный – связи там у тебя там есть, надёжен абсолютно, его интерес обеспечить сможешь...
 Интеллигентно выругавшись, он посигналил нагло втиснувшемуся перед нами грузовику. – Давай придумаем привлекательный для них бизнес, а Сергеич его пролоббирует. Уж в этом-то он гроссмейстер!
 Я напряжённо думал. Схема была абсолютна понятна, но как убедить совет директоров, что работать им необходимо именно со мной? Тут действительно нужна какая-то нестандартная идея...
 – Знаете что, – сказал я. – Давайте прямо сейчас заедем в один из их супермаркетов. Мне надо посмотреть, как они работают.

 – Так, так... – протянул Сергеич, внимательно вглядываясь в меня. – Это может быть интересно. Но как заставить нашего избалованного «Филипсами» и «Ровентами» московского потребителя покупать китайский ширпотреб?
 – Но вы в курсе, какая часть из посетителей ваших магазинов что-либо покупает? – задал я встречный вопрос. – Я понаблюдал вчера: из 100 человек как минимум 95 уходят с пустыми руками. Цены ведь тоже «Филипсовские»!
 Жестом фокусника я открыл одну из коробок: – А теперь взгляните на мои образцы: они сделаны на тех же китайских заводах, и ничем не отличаются, не считая того, что на них нет этих шести маленьких буковок! Ну и ещё того, что вам они будут обходиться раз в десять дешевле, чем в Европе.
 Сергеич серьёзно повертел в руках белоснежный утюг, зачем-то понюхал его и бережно поставил его на стол. – Товар качественный. Но ведь не попросишь китайцев ставить на них фирменную маркировку, – задумчиво проговорил он. – То есть, конечно, их можно попросить о чём угодно, но мы-то не будем продавать левый товар – у нас слишком солидная контора.
 – Вот в том-то и дело, что солидная! – вдохновенно подхватил я. – А что нам мешает вместо шести буковок «Филипс» поставить на этот утюг шесть солидных буковок «Дорити»?! И если при этом он будет стоить для покупателя раза в два-три дешевле, я уверяю вас – пустыми из магазина уйдут не 95 человек, а гораздо меньше!
 В стёклах очков Сергеича заплясали азартные огоньки. – Гениально! – выдохнул он. – А уж как нашим итальянским партнёрам это понравится... Это же такое продвижение торговой марки на рынке!
 Наэлектризованный его восторженной реакцией, я выдал ещё одну спонтанно родившуюся идею: – А чтобы у совета директоров не осталось сомнений, давайте проведём акцию изучения потребительского спроса. Поставим в торговом зале стенд с образцами под вывеской «Перспективные товары» с примерными ценами, и девушку с журналом учёта мнений: кто хотел бы это приобрести!
 Сергеич вскочил и возбужденно потёр руки: – Так! Так! Какие у тебя ещё с собой образцы? Кофемолки, миксеры? Отлично! Дай-ка взглянуть на цены. Ни в коем случае никому их не показывай! Да, запас огромный... Хватит и моим, и твоим детям.
 – Теперь вот что, – он склонился ко мне. – Твои китайцы нормальные ребята? Они смогут в контракте поставить другие цены, а разницу переводить на наши счета в Гонконге?
 У меня пересохло во рту от ощущения удачи. – Без проблем, – твёрдо заверил его я. – Мы уже так с ними работали, правда на небольших объёмах...
 – Объёмы будут большими, – выпрямляясь, сообщил он. – Это я тебе обещаю. Через годик-полтора будешь миллионером.
 «Вот и оно!» – зазвенело у меня в голове. «Есть всё-таки на Земле справедливость!»

 Через пять дней я уже встречал в аэропорту экстренно вызванных китайцев, загруженных новыми образцами. Один из их огромных тюков с микроволновками, правда, украли в «Шереметьево», но это не могло испортить общей картины – бизнес вырисовывался грандиозный.
 Срочно организованный мною стенд изучения спроса дал просто сногсшибательные результаты. Излишней оказалась даже маленькая хитрость с мобилизацией под это дело всех знакомых, проживающих в центре Москвы – и без них уже третий журнал был испещрён фамилиями желающих отовариться, которые даже оставляли свои телефоны с просьбами позвонить когда начнутся продажи.
 Генеральный разговаривал со мной стремительно: – Молодец! Идея превосходная. Будь уверен – мы найдём возможность тебя отблагодарить!
 Я скромно промолчал, стараясь не смотреть на невозмутимого Сергеича, и едва удержавшись от глупого искушения благородно отказаться от своих официально забитых в контракт трёх процентов.

 Ещё через два дня контракт был подписан. Сметливые китайцы с ходу въехали в схему и на официальных переговорах с серьёзным видом торговались за какие-то копейки, хотя истинные цены мы обговорили накануне в банкетном зале нового индийского ресторана «Махараджа». Сергеич не жлобствовал и весь навар пожелал делить со мной поровну.
 – Счета нам открыть в гонконгском «Дойче Банке», реквизиты отправить Михаилу, все отчёты отсылать ему же, – по-деловому инструктировал он китайцев. – После каждой проплаты из Москвы, разницу от контрактных цен переводить в тот же день: 50 процентов на его счёт, 50 – на мой. Михаил будет всё контролировать.
 Я молча наклонял голову, жуя какую-то огненную еду с карри, совершенно не ощущая вкуса.
 – Первая партия пойдёт тысяч на 150, потом ежемесячно на 200-300. Ассортимент по каждой партии будем уточнять. Справитесь с объёмами?
 Китайцы, пошушукавшись, утвердительно закивали.
 – Вот и прекрасно! – с элегантностью сложив салфетку, грузно поднялся из-за стола Сергеич. – Мне пора ехать, а Михаил продолжит вас развлекать. Что у вас сегодня по программе? «Распутин»? [26]. О, давайте-давайте, девочки там классные! Смотрите, не забудьте только про завтрашние переговоры.

 В «Распутине» китайцам понравилось куда больше, чем накануне в Большом, куда я опрометчиво потащил их смотреть «Лебединое озеро». После антракта с шампанским они дружно задрыхли в креслах, а я, делая вид, будто не имею к ним никакого отношения, со стыдом вспоминал, как сделал то же самое пару лет назад в Пекинской опере. Здесь я уповал на то, что любоваться породистыми ногами балерин будет куда интереснее, чем слушать педерастические завывания китайских мужиков, по традиции исполняющих в операх все женские роли, но мои гости наглядно продемонстрировали пропасть между нашими культурами, отплатив мне той же монетой.
 К счастью, стриптиз оказался более универсальным средством увеселения. Остекленевшие китайцы поначалу сидели как один раскрыв рты, за что мне было ужасно неловко перед озорными девушками, однако потом завелись и принялись наперебой засовывать купюры в лифчики и стринги обступивших их танцовщиц.
 Распалившийся коммерческий директор Дэн Чжуан (уже давно и небезосновательно перекрещённый мною в Дон Жуана) нацелился было на продолжение банкета, интересуясь, возможно ли пригласить дам для приватных танцев в гостиницу, но я, сославшись на позднее время, поспешил увести делегацию. Денег, одолженных у тестя, на такие развлечения могло и не хватить.

 Переговоры не обошлись и без сложностей. Россияне категорически потребовали, чтобы на вещах нигде не стояло «Made in China». Растерявшиеся китайцы уверяли, что без этого товар не выпустят на экспорт, но потом творчески предложили наклеивать на коробки легко удаляемые этикетки.
 Более серьёзным препятствием стал штрих-код на упаковках, необходимый по международным стандартам. У русских эти стандарты оказались как всегда своими, и дело едва не зашло в тупик, но к моему облегчению китайские друзья пошли и на этот компромисс – призрак больших денег, маячивших за столь выгодной сделкой, затмил потенциальные осложнения с таможней.
 – Ну вот и прекрасно! – поочерёдно тряся всем руки, говорил на прощание генеральный. – Можете начинать производство первой партии. Платёжку я подпишу на следующей неделе. Будем ждать ваш товар и как можно скорее!
 В самом радужном расположении духа покидая кабинет, я едва не оказался сметён решительно входящим в комнату гигантом в развевающемся чёрном плаще. На фоне мелких китайцев он смотрелся неким потусторонним терминатором, и я даже не сразу узнал в нём легенду мирового спорта – непобедимого борца Карыгина.
 Генеральный, вскочив из-за стола, поспешил ему навстречу с угодливо протянутой рукой. «Надо же, с какими людьми здесь можно встретиться!» – восторженно подумал я, даже не подозревая, чем лично для меня обернётся этот визит...
 Но тогда никаких оснований для беспокойства быть не могло. Схема казалась просто безупречной, ибо идеально устраивала все задействованные в ней стороны, а главное – обеспечивала личную заинтересованность ключевых персонажей. Сергеич обмолвился, что учредители посулили генеральному немалые бонусы в случае успешной реализации проекта. К тому же сумасшедшая разница в ценах давала возможности для любых манёвров.
 Вот почему когда китайцы осторожно поинтересовались у меня, не стоит ли им сначала дождаться перевода средств из Москвы, я лишь снисходительно усмехнулся. – Не волнуйтесь, – уверенно пообещал я. – Деньги будут. Начинайте работу, и чем быстрее – тем лучше!
 – Хорошо, Миса, – согласился Дэн Чжуан. – Тебе мы полностью доверяем. Завтра же дам команду приступать к производству. А сегодня... – смущённо добавил он, – Товарищи хотели бы снова в то место, где мы были вчера...
 «Эх, гулять так гулять!» – на радостях подумал я. «А с тестем рассчитаюсь уже скоро!»

 Всё шло на удивление быстро и гладко. Через десять дней китайцы доложили о готовности первой партии к отправке и деликатно намекнули, что хотели бы до отгрузки всё-таки получить оплату. Я набрал Москву. – Ушли денежки, ещё вчера ушли! – заверила меня бухгалтерша. – Сейчас копию платёжки вам на факс сброшу.
 Словно ценный древний манускрипт я бережно разглаживал со скрипом вылезающий из факса свиток: сто восемьдесят три тысячи! А реальная стоимость – семьдесят пять с копейками. Значит вот сейчас на наши с Сергеичем счета падают по пятьдесят с лишним...
 Мои сладкие подсчёты прервал звонок. – Миса, денег так и нет, – извиняющимся тоном сообщил Дон Жуан. – Если до завтра не получим, товар уйдёт только на следующей неделе – у нас тут праздники.
 Я вновь нетерпеливо набрал московский номер. – Ничего не понимаю! – удивлённо причитала бухгалтерша. – Деньги вернулись. В чём же дело? ... Ах! Вот вижу: тут букву перепутали в адресе китайского банка! Надо Сунь Хуа Стрит, а оператор Сунь Хуи Стрит написала. Ну девчонки! У них только одно на уме! Вы не беспокойтесь, пожалуйста – сейчас поручение перепечатаем, и тут же денежки уйдут.
 – Пришлите мне платёжку сразу же, – сдерживая негодование, попросил я. Ну что за дела! Каждую букву в их бумажках я должен сам проверять?!

 Спал я почему-то плохо. Мне грезились всякие кошмары, а в четыре часа утра я вообще подскочил как ужаленный. Привиделось, будто выползшая из факса длинная бумажная лента соскользнула со стола и вспыхнула от невыключенного обогревателя. С бьющимся сердцем я торопливо натянул штаны и, то и дело переходя на бег, пустился по совершенно пустым, промозглым хабаровским улицам в направлении офиса.
 Перед невредимой дверью кабинета я отдышался, и, кляня свою мнительность, повернул ключ в замке. Однако, мнительность не подвела: белая полоса факсовой бумаги свисала прямо над включенным хитером, и край её уже начал коричневеть.
 Грязно выругавшись, я резким движением оторвал ленту и, не раздеваясь, сел за стол. Платёжки не было. Ну ведь не успела же она сгореть!
 Нервными пальцами я набрал домашний номер Сергеича. – Ты чего это не спишь? – добродушно удивился он.
 – Александр Сергеевич! – взмолился я. – Скажите своим тётям в бухгалтерии, что внимательнее к документам относиться нужно! Ну что это такое! Из-за неправильной буквы мы теперь на четыре дня отправку товара задерживаем...
 – Да боюсь, что не на четыре, – сразу посерьёзнев, перебил меня Сергеич. – Генеральный платёжку не подписал.
 – Как не подписал?! – похолодел я. – У китайцев уже простой контейнера идёт...
 Сергеич смущённо закашлял. – Да тут у нас такие дела... Видишь ли, принято решение с завтрашнего дня все новые проекты свернуть, а средства целиком направить на строительство мелкооптовых магазинов по типу «Костко». Встречал у нас Карыгина в офисе? Он ведь «Дорити» крышует, вот и настоял вечером на совете. Так что скажи своим китайцам: пусть разгружают контейнер. Надо же – на один день всего не успели! А ведь какой проект замечательный был...
 Всё ещё не веря своим ушам, я тихо положил трубку. За окном медленно занималось хмурое апрельское утро.

 – Миса! Но ты же понимаешь, что мы этот товар уже никому не продадим?! – прерывался в трубке нехарактерно плачущий голос Дон Жуана. – Там же штрих-код нестандартный, его ни одна страна не примет! ...
 Я молчал.
 – Спасибо, что хоть сообщил вовремя, – скорбно добавил он. – Мы уже собирались сегодня без оплаты груз в Москву отправлять, под твоё слово...
 Наверное в этот момент я заплакал.

 Через несколько дней Дэн радостно сообщил мне, что они всё же нашли покупателя в Арабских Эмиратах, правда для этого придётся переделать все коробки под правильный штрих-код. – Ну как же повезло! – возбуждённо повторял он. – Потеряли всего-то двадцать тысяч на коробках! Директор сказал: половину мы так и быть на себя возьмём, ну а десять пусть «Дорити» возместит.

 – Какие ещё десять тысяч? – искренне удивился Сергеич. – Их никто не заставлял товар без денег производить. Сами поторопились – пусть сами и расхлёбывают свои проблемы.
 Положив трубку, я извлёк блокнот с длинным перечнем долгов и с необъяснимым мазохистским удовольствием, после пяти тысяч тестю добавил туда ещё и десять тысяч китайцам. Ну, зато продвижение торговой марки «Дорити» с помощью моих утюгов теперь вовсю пойдёт в Эмиратах...



 Июнь 1995 года
 Хабаровск

 – Ну ты чего, не понял?! Говорю тебе: двадцать штук, к субботе! Иначе – морщить будем уже не по-детски! Ни хера себе – брал на месяц, а уже четыре прошло!
 Я молчал. Стоящие перед моим столом крепкошеие бугаи тоже молча грозно сопели.
 – Ты с кем работаешь? – не выдержал вполне благообразного вида блондин, главный из них. – Кто твоя крыша?
 – С Хваном он работает, – подсказал кто-то из задних рядов.
 – А чего не сказали, что с Хваном? – обернулся блондин. – Витёк – человек авторитетный... Ну ладно! – угрожающе бросил он мне. – С Хваном я перетру. Пусть сам платит, если таких беспонтовщиков крышует. С процентами. Пошли, пацаны!
 – По процентам я уже сказал, – упрямо буркнул я ему вслед. – Если хотите, чтобы вернул – выключайте проценты. Брал десять тысяч, значит отдам десять. У меня форс-мажор.
 Круто развернувшись, он подскочил к столу и наклонился ко мне, обдавая гнилостным смрадом изо рта: – Да мне по херу, что там у тебя! – прорычал он. – Глаз на жопу натянем, и никакой Хван тебя не прикроет! Знаешь, что он сам делает с теми, кто его подопечным должен?!
 Я знал, но предпочёл промолчать.
 – С ним я разрулю, он пацан с понятиями. А мы тоже не клоуны – за бесплатно бабки выколачивать! Считай, что этот разговор тебе ещё в пять штук обошёлся!

 Дверь за ними осталась открытой. Я слышал, как в приёмной секретарша беспокойно скрипела своим креслом. – Набрать Хвана? – наконец робко спросила она.
 – Не надо, – сумрачно отозвался я. Разговаривать с Хваном у меня уже не было моральных сил. Подобные наезды происходили теперь едва ли не каждый день. Кто-то требовал двадцать, кто-то сто...
 Я прекрасно понимал, что бесконечно отбивать меня от кредиторов ребята не смогут, да и на кой им это сдалось? Проблему надо было решать радикально, но как? Просто бросить всё и уехать, спрятаться, как поступали в сходных ситуациях некоторые знакомые бизнесмены, я не мог. Жить потом с неизбывным ощущением личной ничтожности и бояться каждого шороха? Зачем она нужна, такая жизнь?
 А зачем нужна вот такая жизнь – в тисках безнадёжных долгов, в этих несуразных разборках, в лихорадке жгущего стыда за свою несостоятельность и беспомощность? И ведь дальше всё будет становиться только хуже...

 Я встал. Решение явилось мне простое и ясное, как летний день.
 Самоубийство я никогда не считал достойным выходом из любой, даже самой тупиковой ситуации. Есть в этом что-то глубоко позорное, будто корявая роспись в собственной немощи. К тому же, мне страшно претила мысль о том, как кто-то будет соскребать со стены брызги моих мозгов, или заталкивать обратно в рот синий язык, произнося при этом всякие неприятные слова...
 Ну а что если это будет не самоубийство, а несчастный случай? Вот разбился человек на машине – ну да и ладно, был он не очень, задолжал всем кругом, вот Бог и наказал. Что-ж, земля пухом и дело с концом...
 Я облегчённо рассмеялся. Встревоженная секретарша заглянула в кабинет: – Чаю хотите, Михаил Адольфович?
 – Нет, спасибо! – бодро ответил я. – Мне надо срочно съездить по одному делу.
 – Василия вызвать?
 – Нет-нет, я сам! Буду часа через два. А Васе скажи: он с сегодняшнего дня в отпуске, пусть получает отпускные.
 Водитель с его неуёмным стремлением находиться при мне едва ли не круглосуточно, оберегая от всех возможных напастей, в этом проекте был мне совершенно ни к чему.

 Через полчаса я уже внимательно разглядывал покрытую тусклой придорожной пылью кирпичную стену на крутом повороте Чернореченского шоссе. Дело предстояло серьёзное, поэтому подойти к нему требовалось основательно. Никаких ошибок или просчётов тут быть не могло – не хватало ещё попросту покалечить себя и остаться с теми же проблемами, только ещё и инвалидом...
 Стена была хорошая, толстая, в несколько рядов кирпича, судя по виду очень крепкая. Участок шоссе тоже подходил славно – прямой и ровный, ночью можно вполне разогнаться хоть до 150. Удачно, что и бордюра на повороте не было. Прекрасное место! Даже странно: столько раз проезжал мимо него, и ни разу не приходило в голову, что вот на этих пыльных кирпичах скоро закончится моя жизнь...

 Назад я возвращался в приподнятом настроении. Какое мне теперь дело до всех этих бандитов с их утопическими требованиями, если я в любой момент могу взмахнуть крыльями и легко, навсегда оторваться от этой негостеприимной Земли! Мыслям о родителях, сыне в Москве я запретил даже появляться в своей голове – вряд ли им будет легче, когда меня всё равно убьют за долги, да ещё и предварительно вволю поизмывавшись.
 Едва я, напевая, вошёл в офис, секретарша, подозрительно поглядывая на меня, сообщила: – Несколько раз звонил какой-то Сергей Борисович – просил срочно перезвонить.
 – Серёга! – обрадовался я. – Сейчас перезвоню.
 Борисыч был моим старинным армейским приятелем, с которым нас связывали годы службы в красных стенах штаба Дальневосточного округа, приключений вдоль и поперёк Китая, да и былая гусарская гульба ночи напролёт. Когда-то я упорно увещевал его бросить эту заскорузлую армию и уйти со мной на привольные хлеба, однако он опасался рискованных перемен и жизни без стабильного офицерского жалования да штабного пайка. Эх, как же прав он оказался в своём осторожном рутинёрстве!
 – Эх, Майкел, – уныло вздохнул он в ответ на вопрос о его делах, – Как же ты был прав, что свалил вовремя из этой помойки... Жена запилила, денег не хватает, даже сын уважать перестал, а что поделать, если зарплату уже почти год как не повышают? На паёк такое говно дают, что домой нести стыдно – я прямо у штаба в урну всё вываливаю. Жизнь не удалась, что и говорить...
 – Борисыч, а сколько ты должен? – перебил его я.
 – Триста Гене Фоменко до зарплаты, а с зарплаты снова надо искать у кого занять...
 – Баксов?
 – Да нет, каких баксов? Деревянненьких штучек [27].
 – Ну, шестьдесят баксов я тебе дам, это не вопрос, а ты кончай скулить и послушай лучше, какими бывают настоящие проблемы. Я тоже триста штук должен, только зелёных, и под пятнадцать процентов в месяц, а к субботе надо отдать хотя бы двадцать тысяч, иначе шкурку живьём сдирать начнут.
 Кратко обрисовав Серёге свои дальнейшие перспективы, я не услышал в ответ ничего.
 – Эй, Борисыч! – дунул я в трубку. – Ты ещё тут?
 – Майкел! – изменившимся тоном мечтательно отозвался Серёга. – Говори ещё, пожалуйста, я себя таким счастливым почувствовал...
 Саркастично рассмеявшись, я повесил трубку. Может в этом и есть смысл моей жизни: создавать у людей ощущение счастья на фоне своей неудавшейся судьбы?

 Вечером я ещё раз съездил к стене. Она всё сильнее манила меня к себе, словно символ свободы и избавления от прессующего земного притяжения.
 «Вот уже скоро кто-нибудь положит у неё букетик» – подумалось мне. «А может и не положит – на хрен я такой кому сдался...»
 Вернувшись домой, я в-одиночку напился как сапожник. «Какая теперь на фиг разница?» думал я, одной рукой подливая водку, а другой стирая пьяненькие слезы жалости к себе. «К чему вообще было это всё: безумная гонка за счастьем, стремление изменить мир, стать лучшим, избранным, уважаемым, всеми любимым? Куда это всё меня завело? Что от меня останется на свете, кроме долгов и проклятий?»
 В какой-то момент, достигнув точки кипения, я решительно принялся искать автомобильные ключи, но вовремя сообразил, что в таком состоянии могу и не доехать до зовущей стены. Махнув рукой, я рухнул прямо на пол рядом с диваном.

 Следующие несколько дней прошли в какой-то эйфорической отрешённости. С просветлённой улыбкой я сидел на всё более крикливых разборках, невинно поднимал глаза на выходящего из себя Хвана, смиренно отвечал на угрожающий ор, поглаживая в кармане заветные автомобильные ключики. Думаю, что именно это неподобное ситуации спокойствие и спасло меня тогда от более радикальных действий бандюков, сбитых с толку такой противоестественной безмятежностью.
 Однако в один из вечеров я очнулся: медлить дальше было уже нельзя. В любой момент меня могли крепко взять в реальную обработку и чего доброго отобрать машину.
 «Сегодня!» – устало решил я, подъезжая поздно вечером к дому. «Да и чего я тяну? Выхода всё равно нет, а завтра и шанса легко уйти может не стать. Пора. Надо только подождать часа три, чтобы на шоссе стало совсем пусто».
 Медленно поднявшись на свой этаж, я какое-то время стоял в проёме двери тёмной квартиры. Неужели я открыл эту дверь в последний раз? Неужели завтра здесь будут ходить какие-то чужие мне люди, материться и брезгливо разбрасывать по полу мои вещи, выискивая, что от меня ещё осталось ценного? Неужели все эти книги, альбомы фотографий с дорогими мне лицами полетят, трепыхаясь, в мусоропровод, уже никому не нужные? Неужели Бог может допустить такое?

 Мысль о Боге внезапно вызвала яркий проблеск воспоминания о давнишнем американском знакомом, докторе Мартине из Портленда. Когда-то я, будучи непререкаемым атеистом, пылко оспаривал его доводы о Божественной сущности всего живого. Замолчав вдруг после моего особо язвительного замечания о Всевышнем, он пытливо посмотрел на меня светлыми стариковскими глазами: – Знаешь, Майкл, я не собираюсь тебя ни в чём убеждать, но хочу посоветовать лишь одно: если тебе когда-нибудь понадобится доказательство существования Бога – просто попроси его явить себя.
 Этот давний совет отчётливо всплыл в моей памяти только сейчас, в как никогда более уместной ситуации. Неспешно переодевшись и помывшись в душе с особым тщанием, к чему-то вспомнив о непременных предмолитвенных омовениях арабов, я поискал глазами нечто хотя бы внешне напоминающее икону, но за неимением такового, несколько стесняясь, неловко опустился на колени перед открытой балконной дверью, за которой сияли на редкость крупные звёзды.
 – Господи! – горячо зашептал я. – Если Ты на самом деле есть, и если Ты на самом деле всемогущ, и если Тебе не безразлично моё существование, и если я ещё зачем-то нужен на этой Земле...
 Мой шёпот прервался. «О чём же Его попросить? Ведь не триста же тысяч баксов!» Я облизал губы и продолжил: – Сотвори чудо, Господи! Помоги как-нибудь! Сделай так, чтобы мне не пришлось совершить то ужасное, что я задумал!

 Исчерпав пожелания, я ещё для порядка немного постоял на коленях, затем ощутив озноб от свежего ветерка, встал и закрыл балкон. «Дожил!» – иронично усмехнулся я. «Теперь только остаётся Сатане предложить душу за триста штук, да где его взять – такого щедрого Сатану!»

 Пронзительно зазвонил телефон. Я вздрогнул, но трубку снимать не стал. Мне больше не с кем и не о чем говорить. Меня больше НЕТ. Родителям и в Москву звонить тоже не буду – я не мог представить, как смогу с ними разговаривать...
 Телефон задребезжал снова, но я резко выдернул шнур из розетки.
 Шаркающей походкой забредя на кухню, я заварил крепкий чай и долго сидел за кухонным столом, думая о какой-то ерунде. Странно, ведь все эти мысли не будут иметь ни малейшего значения после того, что сейчас произойдёт. Зачем тогда они берутся в моей голове? Почему я всё ещё продолжаю что-то думать, хотя на самом деле меня здесь уже НЕТ? Я попытался не думать совсем ни о чём, но это оказалось неожиданно жутко.
 Помотав головой, я взглянул на часы: без четверти два. Наверное, пора. Ровно в два встаю и иду.
 Ровно в два я встал и зачем-то принялся мыть чашку. Жалко, ещё так много хорошего чая остаётся. Да и вообще, столько всего хорошего на свете остаётся...
 Наверное, полагается напоследок вспомнить свою жизнь, подвести итоги? Хотя, чего тут подводить? Да, хорошего было много, но что толку теперь об этом вспоминать? Все предыдущие достижения и высоты не имеют никакого значения – важно лишь то, кем ты являешься в настоящий момент. А в настоящий момент я – ноль, если не хуже. Вот и все итоги...
 Одёрнув себя, я накинул ветровку и засунул в карман паспорт. Пусть сразу опознают. Хотя, какая мне разница? Впрочем, нет, избавлю по меньшей мере несколько людей от лишних не особо приятных процедур.
 Водительских прав у меня давно уже не было. Я просто задолбался с регулярностью вызволять их из алчных рук ГАИ лишь для того, чтобы иной раз в тот же день снова отдать очередному постовому в обмен на временную справку. С помощью знакомого гинеколога я раздобыл штук 20 чистых справок, каждый месяц попросту обновляя даты. Дружба с гинекологом помогала порой решать очень нетривиальные проблемы...

 Лифт как обычно не работал, и я покорно потащился вниз с десятого этажа по тёмной, замусоренной лестнице. Неужели и это – в последний раз? Впрочем, не велика потеря.
 Выйдя на крыльцо, я снова взглянул в усеянное выпуклыми звёздами небо и тяжело вздохнул. Вот неба жалко. Ведь оно останется таким же красивым, но для других. Хотя, наверное, мало кто будет способен с подобной остротой оценить, насколько оно прекрасно... Однако, довольно об этом.
 Я сунул руку в карман и застыл. Нет, ключи были на месте... Но у подъезда не было машины! Я словно слепой, вытянув трясущиеся руки, сошёл со ступенек и с недоверием ощупал воздух на том месте, где буквально пару часов назад поставил свой «Скайлайн». Машины не было!!!
 Меня зашатало, точно подо мной вдруг накренилась Земля... Нет!!! Что же теперь делать?! Обратно в этот кошмар? Я не хочу!!!
 Опустившись на ступеньки, я обхватил голову руками и издал какой-то невообразимый звук, одновременно напоминающий разъярённое рычание и беспомощный писк. Эхо этого стона жалко заковыляло по пустынному двору, неожиданно рассмешив меня.
 Вот ничтожество... Даже убить себя по-человечески не смог! Я хрипло расхохотался. Смех вышел куда убедительней, чем рык, и я с внезапным облегчением засмеялся снова. Нет, ну а Господь-то каков! Явил-таки свой лик и выполнил просьбу! «Сделай, чтобы не пришлось...» – вот в точности и сделал, как просили. Ещё и с таким утончённым юмором! Да уж, тщательнее надо подбирать выражения, обращаясь с мольбами к Всевышнему...
 Я поднялся, продолжая посмеиваться, будто стряхивая остатки бредового наваждения. От презрения и нелюбви к себе не осталось и следа. Мне вдруг с лёгкостью приоткрылось нечто чрезвычайно важное и пронизывающе отчётливое, прежде заслоняемое нагромождёнными мною же самим стенами.
 Всё в мире плавно встало на свои положенные места. Да – я здесь ещё нужен. Да – обо мне есть кому позаботиться. Да – со мной всё и всегда будет в порядке. Да – не моё это собачье дело принимать подобные решения: жить или не жить на этом свете!
 Звёзды ласково погладили меня бархатными искрами лучей. Я улыбнулся им и открыл тяжёлую, перекошенную дверь грязного подъезда.



 Стремительно войдя в свою приёмную, я сделал удивлённые глаза. В кресле приёмной сидел человек, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть. Бывший партнёр, а ныне заклятый конкурент и ярый недоброжелатель Коля Воронин.
 – Ну, привет! – с улыбкой поднялся он мне навстречу.
 – Привет, – как можно равнодушнее отозвался я. «Ему-то ещё что от меня нужно?»
 – Я тебе звонил вчера весь вечер – нужно срочно поговорить.
 – Да о чём нам разговаривать? – бросил я, проходя в кабинет.
 Он как ни в чём не бывало вошёл вслед за мной и плотно прикрыл дверь: – Слышал я, у тебя большие проблемы.
 – Проблемы? – сделал я удивлённый вид. – Ну а что, у тебя их нет?
 – Ладно, брось! – сурово сказал он, садясь передо мной. – С этим уже не стоит шутить, всё серьёзно. – Он побарабанил пальцами по столу. – Давай по-взрослому: ты мне многое доказал, я тебе тоже кое-что доказал – достаточно уже друг перед другом выпендриваться. Я хочу тебе помочь.
 Я делано рассмеялся: – Хочешь мне пистолет подарить? С одним патроном?
 Он сделал вид, что не заметил колкости. – У меня деловое предложение. Есть заманчивый проект, и лучше тебя никто это не сделает. Давай поработаем вместе: твоё исполнение, моё финансирование, ну и прочая поддержка. Выберешься из этой своей жопы.
 Я долго молча смотрел на него, борясь с желанием гордо послать куда подальше, но любопытство всё же пересилило. – Что за проект? – безразлично поинтересовался я.
 – Ну вот, это уже разговор, – удовлетворённо отметил он и достал из папки какие-то яркие листы. – Давай издадим журнал. Неважно какой, о содержании ты сам подумаешь. Важно, чтобы его приятно было в руки взять. Дизайнеры, фотографы, художники у меня есть - вот, взгляни на их работы. Напечатаем в Штатах: качество должно быть отменным.
 Я скептически хмыкнул: – А продавать ты его сам в ларьке будешь? Кому сейчас эти красивые журналы нужны – людям вон еду купить не на что...
 – Продавать его нам здесь и не надо, – спокойно отозвался Воронин. – Он будет на английском. Да и напечатать нужно экземпляров 200-300, не больше. Главное – он должен помелькать в правильных местах. А бабки сделаем на рекламе, – он понизил голос. – Знаешь, сколько сейчас в Японии, Корее, да в том же Китае желающих здесь у нас рекламироваться? Я буквально вчера с одним серьёзным японцем разговаривал – они рвутся на дальневосточный рынок, а приличных изданий для их рекламы нет. Подтащим 5-10 солидных фирм для начала – все расходы перекроются в сотни раз. А им откуда знать, сколько мы напечатали? ...
 В голове у меня всё стремительнее завертелись обжигающие мысли.
 – Стоп! – увлечённо перебил его я. – Журнал должен быть настоящим, с тиражом в несколько тысяч. Это моё условие. В жульнические игры я не играю. И продавать его действительно не нужно – это будет бесплатный туристический путеводитель, на русском и на английском. Для наших – полезная информация о странах, куда они едут, для иностранцев – о России.
 Я перевёл дух. – А раздавать его надо на каждом международном рейсе, в гостиницах, в хороших ресторанах, в межсекторе...
 Воронин помолчал. – Ну вот видишь! – сказал он. – Я знал, что ты с ходу идею раскрутишь. Так кому же как не тебе этим заниматься?
 Он встал и протянул руку: – Так что, будем работать?
 Чуть поколебавшись, я пожал сухую ладонь.
 – Прекрасно! – довольно улыбнулся Коля. – Значит снова вместе. Короче, подъезжай к вечеру: детали обговорим, на дизайнеров моих посмотришь – девочки симпатичные...
 Я помялся. – Да у меня машины сейчас нет.
 – Что, последнюю отобрали? Вот волки! – возмутился он. – Ну возьми пока мою – у меня один «Мерс» без дела стоит в гараже. Сейчас дам команду – его сюда подгонят.
 Открывая дверь, он приостановился. – Если делать настоящий тираж, то я бы всё-таки журнал продавал. С таким содержанием ещё и на этом бабки можно делать. А лучше не мучиться, да тиснуть экземпляров 300, чтоб только рекламодателям показать...
 Заметив мой негодующий взгляд, он рассмеялся: – Ладно, ладно, шучу! Но таким щепетильным в бизнесе быть нельзя – сам же видишь, до чего тебя твоя честность довела.

 Я подошёл к окну. Не слишком ли опрометчиво я ведусь на предложение человека, не раз подставлявшего меня всерьёз, да и вообще буквально вчера жаждущего моего уничтожения?
 Однако после событий вчерашней ночи мне теперь это представлялось неким исполненным тайного смысла знаком судьбы, от которого было грешно отмахиваться, и к тому же идея действительно захватила меня не на шутку!
 За пару часов в голове полностью сложилась концепция издания и план содержания на месяцы вперёд. Нужные сведения о странах, обзорные статьи об интересных местах, путевые зарисовки, рубрика рассказов очевидцев, красивые фото, а в середине – информационный блок с вынимаемыми страницами: практические советы, карты городов, краткие разговорники, таможенные правила... Каждый номер посвящать какой-то одной стране, а стран, куда я отправлял своих туристов, набиралось уже около полутора десятков.
 В таком журнале рекламу будут просто вынуждены давать и турфирмы, и гостиницы, и рестораны, и развлекательные заведения, и торговые центры... Подобного даже в помине не существовало нигде в России, не говоря уж о нашем провинциальном Дальнем Востоке!
 Чудесным казалось и то, что материала было выше крыши – в своей фирме я давно завёл правило раздавать клиентам перед поездкой компьютерные распечатки с важными данными о тонкостях порядков в посещаемых странах, а уж захватывающих дух россказней о необыкновенных местах, где мне самому довелось побывать, накопилось несметное количество.
 Я уже буквально видел этот журнал, чувствовал волнительный запах типографской краски, слышал шелест страниц, предвкушая, как будут приятно потрясены неизбалованные сограждане, получая за просто так подобный кладезь полезнейшей информации!
 От созидательных размышлений меня оторвал осторожный стук в дверь. – Да! – с неудовольствием выныривая из творческих грёз, откликнулся я.
 В кабинет заглянула по-военному стриженая голова: – Михаил Адольфович, машина внизу стоит, вот ключи. «Мерседес» стального цвета. Николай Николаевич просил передать, что ждёт в шесть.
 – Спасибо, буду, – коротко ответил я.



 – Ну ни хрена себе! Всем на свете должен, а «Мерседесы» новые откуда-то появляются! – округлил азиатские глаза Хван. – Как прикажешь это ребятам объяснять?
 – Всё, Витя, – твёрдо сказал я. – Есть бизнес, через несколько месяцев со всеми рассчитаюсь. А «Мерседес» не роскошь, а средство производственной необходимости, тем более, что он не мой. Мою спиздили вчера.
 После насыщенного вечернего разговора с Ворониным я примчался прямиком на очередную тёрку с кредиторами. Но сегодня настроение было уже совсем другим.
 – Значит так, ребята, – встав, уверенно начал я, когда мрачные взоры собравшихся остановились на мне. – Лёд тронулся. У меня серьёзный проект, скоро будут деньги. Хватит газовать, дайте поработать пару месяцев. Если пойдёт нормально, уже к Новому году всё отдам.
 – А если не пойдёт? – жёстко поинтересовался блондин с одноимённой, как выяснилось, кличкой.
 – Чтобы пошло – не прессуйте и не дёргайте мне нервы! – парировал я. – Как я могу работать, если вы тянете меня за яйца без продыху? Мне срочно в Азию надо лететь, а я тут всякий день с вами опилки пилю. Ещё раз говорю: чтобы отдать – нужно заработать!
 Бандиты переглянулись между собой. – Вот что, Майкл! – сурово заговорил Блондин. – Ты срок сам поставил. Если до Нового года не расплатишься – встречать его не в Таиланде будешь, а в местечке пожарче. А если вздумаешь слинять – сам же знаешь, что найдём. Ну и Витя с парнями за тебя ручаются, так, Витёк?
 Хван, подумав, кивнул. – Пусть поработает. Проект хороший, может выгореть. А мы присмотрим – никуда он не денется. И хватит его долбить – вон уже на человека не похож, исхудал весь! ...
 Бандиты заржали: – Ты, Витёк, как мама о нём заботишься! К убою что ли откармливаешь?
 – И ещё, – угрюмо добавил Блондин. – Когда ты в Азию собираешься? Значит так: в аэропорт тебя ребята отвезут, а ключи от «Мерина» ты нам оставишь. На всякий случай.
 – Да «Мерин» же не мой! – взмолился я. – Воронин дал поездить, пока над проектом вместе работаем!
 – Раз Воронин с тобой в доле – он тоже отвечает, – невозмутимо пояснил Блондин. – С ним я сам перетру. Он с Клещом работает?



 Журнал рождался буквально на глазах. Уже к концу недели я горящим от бессонницы и восторга взором наблюдал, как немногословные дизайнеры сноровисто сшивают в пока ещё чёрно-белый макет свёрстанные распечатки моих статей, перемежающихся фотками, картами, таблицами расписаний, эскизами рекламы. Обложку журнала украшало филигранно исполненное название «ТурАзия» поверх густых зарослей строящихся китайских небоскрёбов на живописных тропических холмах. Первый номер я, естественно, решил посвятить своему любимому Китаю, представления о котором в России по-прежнему оставались на уровне замшелых анекдотов семидесятых годов.
 В комнату заглянул Воронин: – Что, уже готово? Дай-ка взглянуть.
 Он критически пролистал страницы. – Да уж, Михаил Адольфович, когда мы с тобой начинали, нам никто об этом не рассказывал – всё сами на ощупь исследовали... А английская часть о чём будет?
 Я подал ему несколько листов. – Пока вот общая статья о Дальнем Востоке и обзор по Хабаровску. Ну и англо-русский разговорник. Потом будем расширять.
 Воронин вдруг посерьёзнел. – Так, вот это не пойдёт. Своё имя под этой статьёй убери – поставим Михалыча подпись, вице-губернатора. Я с ним переговорю.
 – Коля, – обречённо запротестовал я. – Ты опять за своё? Ну на кой нужно это лизание жоп? Да и статья совсем не в официозном стиле написана!
 – Ты не понимаешь? – взглянул он на меня прозрачными глазами. – Нам с ним ещё много больших вопросов решать. А журналу солидность нужна. Так что стиль надо переделать.
 Я лишь тяжело вздохнул.

 – Баженов, Михаил Адольфович? Вам из милиции звонят. Машина Ниссан «Скайлайн», номер М3600ХБ, белая, ваша?
 – Да, моя. Была… – удивлённо отозвался я.
 – А её у вас не угоняли?
 – Ну да, угнали дней пять назад…
 – Так почему же вы заявление не подали? – строго спросил милиционер.
 – Знаете, я подумал, что это бесполезно.
 – Вообще-то, если откровенно, то зачастую так оно и есть, – перешёл милиционер на извиняющийся тон. – Угон обычно в первые же сутки разбирают на запчасти или трелюют в Амурскую область, а там мы искать уже не можем… Но вам повезло! Нашлась ваша машина, стоит красавица на высоком берегу Амура. Забирайте. Ключи-то не выбросили ещё?
 – Так она, что – целая? – недоверчиво поинтересовался я.
 – Практически да. Только форточку слева разбили, да кожух рулевой колонки сломали, чтобы завести. Молодёжь подвыпившая, видите ли, покататься решила, но мы их уже нашли, так что можете заявление в суд писать.
 – Да какое ещё заявление! Пусть гуляют себе, – усмехнулся я. – А вам спасибо! Где конкретно машина стоит?

 – Майкл, у нас засада, – звучал в трубке озабоченный голос Хвана. – С Блондином вроде договорились по человечьи, а Компот тебя отпускать не хочет. Требует, чтобы заклад оставил тыщ двадцать, и квартиру на него переписал.
 – Витя, откуда тыщ двадцать?! Я на воронинские бабки в Азию лечу рекламодателей подтягивать. Без этой поездки никаких денег вообще не будет. Ну а квартира – вы же и так её заберёте, ежели чего.
 – Поговори с Ворониным, пусть он залог выдаст, если за тебя ручается. Я с Компотом спорить больше не могу – он и так вчера орал, как потерпевший. Свалит, говорит, должник – кого потом трясти будем?
 Я в гневе швырнул трубку. Господи, когда же всё это кончится?!
 – Ты чего телефонами бросаешься? – раздался за спиной ровный голос Воронина.
 Я обернулся: – Коля, ну как мне от них отвязаться? Они теперь уже с тебя двадцать штук требуют в залог. А залог этот, естественно, никто возвращать не собирается.
 – От них ты уже не отвяжешься, – спокойно прокомментировал Воронин. – Думаешь, они тебя отпустят, когда ты долги отдашь? – он иронично усмехнулся. – Тогда всё только и начнётся – тех, кто деньги зарабатывает, они ещё больше любят. Но и польза от них тоже немалая – надо лишь грамотно отношения строить.
 Он помолчал. – Двадцать тысяч я, конечно, не дам. Но чтобы утихомирить на время – отдай им «Мерседес», мне он всё равно не нужен. Если по секрету, он и десяти уже не стоит, а для них – понты... Квартиру переписывать не вздумай – добавил он. – Они всегда должны знать, что у тебя ещё что-то в резерве остаётся.



 Втиснутый в переполненный самолёт Харбин-Хабаровск услужливым мздоимцем-аэрофлотчиком дядей Федей Кочубеем, украдкой ненавидевшим меня за прочтение вслух его фамилии задом наперёд [28], я уселся рядом со стюардессой на чей-то циклопический баул и оглядел возбуждённо галдящий салон. Международный рейс больше напоминал городской троллейбус в час пик – люди толпились вдоль прохода, заваленного мешками и сумками, эмоционально делясь впечатлениями от харбинских рынков и курса доллара к юаню.
 Было привычно страшновато, но почему-то утешало то, что лететь предстояло всего один час. Я блаженно прикрыл глаза. Изматывающая двухнедельная поездка получилась на удивление плодотворной.
 Под одну лишь идею журнала, подкреплённую вручную сшитым нецветным макетом, я с ходу в Харбине подписал контрактов на двадцать тысяч. Особенно радовало, что помимо гостиниц и турфирм, сразу же удалось привлечь «тяжёлую артиллерию» в лице China Northern Airlines, только что открывших свой рейс в Хабаровск и без лишних разговоров купивших целую страницу.
 Продуктивным оказался и райский остров Хайнань, где ударными темпами завершалось строительство курортных комплексов и отелей мирового класса, спешащих распахнуть ворота всему свету.
 В Корее ситуация оказалась не столь простой, но ещё более многообещающей. Два крупнейших рекламных агентства наперебой тянули меня каждое на свою сторону, суля подключение «Самсунга», «Хёндая», «Лотте» и прочих монстров, однако с корейской осторожностью хотели сначала подержать в руках реальный экземпляр журнала. По роскоши чередуемых банкетов я видел, что они уже на крючке и после выхода первого номера ринутся в схватку за эксклюзивные права. Для начала удалось добиться хотя бы контракта с «Азианой», сыграв на ревности к рекламе их китайских конкурентов.
 Разработку Таиланда я решил оставить на потом, ограничившись несколькими рекламками хорошо освоенных отелей.
 Консервативнее всего отнёсся к проекту Сингапур, но по правде говоря, я завернул туда больше с разведывательными целями – в этом отдельно взятом городе восторжествовавшего коммунизма ещё не знали, что такое толпы российских туристов, а торговать с Россией только начинали. Тем не менее, перспективные завязки наметились и там.
 Позвонив из Сингапура Воронину, я с облегчением выяснил, что его японские контакты оказались не блефом, и от самураев журнал получит рекламы ещё тысяч на пятнадцать.
 Начало было окрыляющим. Я чувствовал себя почти счастливым и летел в Хабаровск распираемый жгущим нетерпением немедленно приступить к сворачиванию гор.

 Оживлённо беседуя с двумя субтильными японцами, я вошёл в столь нелюбимый мною ресторан «Интурист». На улице лил дождь и тащиться под вечер куда-то из гостиницы не хотелось. К счастью, оркестр ещё только начал настраивать свои иерихонские инструменты, и тлела надежда успеть перекусить в относительной тишине.
 Зал был почти полон, однако я сразу увидел массивную фигуру Компота, восседавшего в компании таких же молотобойцев за одним из центральных столиков. Заметив на себе его пристальный тусклый взгляд, я вежливо кивнул ему и прошёл подальше в наименее освещённый уголок.
 Не успела к нам подойти официантка, как перед столом возник устрашающий силуэт: – Я что-то не понял, Майкл, – удивлённо прогнусавил он. – Что это за кивки такие издалека? Ты должен подойти, учтиво поздоровкаться, уважение засвидетельствовать...
 – Извини, Роман, – миролюбиво ответил я. – Вижу, ты с друзьями сидишь. Ну что я буду подходить – мешать разговору, отвлекать? Присаживайся, пожалуйста, чем могу тебя угостить?
 Компот грозно повёл быкоподобной шеей: – Эх, хороший ты парень, Майкл, но когда-нибудь доиграешься! – пообещал он, по-хозяйски усаживаясь на затрещавший стул.
 К нам тут же подбежала испуганная официантка: – Извините, Роман Павлович, я сразу не заметила, что вы теперь за другим столиком. Что вам принести?
 – Водки, – коротко приказал Компот. – Ну и закусить там что есть по-быстрому – хочу вот с Майклом выпить за то, чтоб он с долгами расплатился.
 – Уже скоро, Роман, – заверил я его. – Вот познакомься – мои японские клиенты, будут давать рекламу в журнале. А это – известный бизнесмен из Хабаровска, – пояснил я притихшим японцам.
 Боязливо пожав лопатообразную длань Компота, японцы зашушукались между собой. До меня донеслось слово «якудза».
 – Ну что, Майкл, когда богатыми станем? – жуя поинтересовался он. – А то мотаешься, суетишь – а толку никакого.
 – Толк будет, будет! Журнал почти готов – через неделю полечу в Америку печатать.
 – Ну давай, давай, – уже добродушнее промычал он. – Только чтобы всё время на виду – когда улетел, когда прилетел, с нами контакт постоянный! Летишь-то надолго?
 – Максимум на пару недель. Дискеты в типографию сдать да тиража дождаться, чтобы с собой его привезти. Ну а потом – дело пойдёт, всё уже на мази, – гордо сообщил я.
 – Ну давай, давай, – задумчиво повторил Компот и поднялся. – Будем ждать. С большим нетерпением! – многозначительно добавил он и направился к своим лесорубам.
 Японцы облегчённо заёрзали и принялись за еду. У меня тоже отлегло от сердца – я не ждал, что в Америку братки отпустят меня так легко.
 – Стюардесса по имени Жанна!!! – мощно грянули настроившиеся лабухи. Я виновато взглянул на японцев. Теперь общаться было возможно лишь на языке жестов.

 Дел перед отъездом как всегда навалилось невпроворот, а у меня всё ещё не было американской визы. Я подсознательно откладывал эту неприятную процедуру, пока не понял, что дальше тянуть уже некуда, и к тому же электронная копия журнала была практически готова к сдаче в печать.
 Купив билет на поезд до Владика, я забежал к Борисычу, жившему недалеко от вокзала. Захотелось вспомнить старые, беззаботные времена, когда чуть ли не главной проблемой в жизни была хроническая нехватка водки.
 После третьей рюмки меланхоличный Борисыч перешёл, по его собственной классификации, в фазу «бестолкового мудрствования», а у меня, напротив, активизировалась стадия «авантюрного тяготения». Я обвёл взглядом стены его «хрущёвки» в поисках креативной идеи и наткнулся на пыльные боксёрские перчатки.
 – О, Серёга! Я тоже когда-то боксом занимался – давай-ка в стойку!
 – Да у меня только одна пара, – без энтузиазма отозвался Борисыч.
 – Ну и что? Держи правую, а я и левой тебя сделаю!
 Однако в стремлении как-то взбодрить Борисыча, я сильно недооценил разницу наших весовых категорий… После пары моих петушиных наскоков, раздразнённый Серёга крякнул и засветил мне своей правой с такой силой, что я на какое-то время забыл, где нахожусь.
 Придя в себя, я добрёл до зеркала и с ужасом обнаружил, почему мой левый глаз видит так плохо – огромная синяя опухоль закрыла его почти наполовину и продолжала расти в буквальном смысле слова на глазах.
 – Мля! ... – прошептал я в отчаянии. – Мне же послезавтра визу получать!
 Серёга ринулся выгребать лёд из морозилки.
 Опухоль на следующий день к счастью спала, но глаз обрамляла такая зловещая чернота, что даже тёмные очки её лишь оттеняли, придавая ещё более бандитский вид. Заявиться в таком виде в американское консульство было бы дерзким вызовом здравому смыслу – там без разговоров отказывали в визах и куда более добропорядочно выглядящим гражданам.
 Сострадательные девушки моего офиса извели килограммы макияжа, пока не сделали из меня подготовленного к съёмке пригожего героя-любовника. Однако, предстоящая ночь в поезде и утреннее умывание неминуемо должны были ликвидировать все эти чары, словно волшебную карету у Золушки, и потому мне выдали с собой в дорогу полный набор гримировальных принадлежностей вместе с подробными инструкциями по их применению.
 Попутчик по вагону СВ утром едва не изошёл слезами от смеха, наблюдая за моим неумелым прихорашиванием, однако главное унижение ожидало меня впереди…
 Втиснувшись в переполненный предбанник консульства Соединённых Штатов Америки, я вдруг с ужасом сообразил, что сейчас будут шмонать, но отступать было уже поздно. По требованию гориллоподобного чёрного морпеха я, твёрдо глядя ему в глаза, опрокинул свою сумку над пластиковым подносом. На глазах изумлённой очереди из сумки посыпались тюбики тональных кремов, пудреницы, всевозможные кисточки и тампончики. Сверху, довершая натюрморт, с солидным стуком шлёпнулся газовый пистолет.
 – Пистолет сдать, – едва сохраняя невозмутимый вид, приказал охранник. – Остальное можете пронести с собой.
 – Спасибо, – сквозь зубы поблагодарил я, под издевательское хихиканье толпы запихивая косметические причиндалы обратно в сумку. – Мне без этого никак нельзя.
 Не удержавшись, он гнусно ухмыльнулся.
 Вопреки опасениям, визу мне выдали не задав ни единого вопроса, лишь благожелательно поглядывая на мои густо напудренные скулы. Гей-движение в США уже превращалось во влиятельную силу.

 Вечером, попивая тепловатое пиво, я с высоты Крестовой сопки праздно любовался закатом над бухтой Золотой Рог, разветвлённые изгибы которого и на самом деле отсвечивали литым золотом. Сквозь задний карман джинсов приятно ощущался паспорт со свежей американской визой. Однако, несмотря на праздничное состояние, на душу время от времени отчего-то вдруг набегали пасмурные тучки труднообъяснимого предчувствия, будто с Россией я прощаюсь очень надолго…
 «Ну что за чушь!» – одёрнул я себя и для приподнятия настроения откупорил ещё одну бутылку. «Ведь через какие-то три недели я снова буду хозяином своей жизни!»



Глава 5. АМЕРИКА-РАЗЛУЧНИЦА

«Гуд бай, Америка
Где я не был никогда.»

«Наутилус Помпилиус»
 Сентябрь 1995 года
 Сиэтл, штат Вашингтон

 – Какая ещё несовместимость?! У меня же всё в электронном виде на дискетах!
 – Видите ли, наше типографское оборудование работает на «Макинтошах», а у вас макет сделан в формате Пи-Си. Наши компьютеры эти файлы не воспринимают…
 – Что за тупое оборудование у вас! Где тут есть типографии, которые воспринимают мои файлы?
 Клерк снял очки и с сочувственной улыбкой посмотрел на меня: – Боюсь, что в Америке вы таких не найдёте. Можно, конечно, распечатать на лазерном принтере, но цена для большого тиража будет просто сумасшедшей. Я вам советую просто переделать всё под «маковский» формат.

 Взбешённый, я выскочил из типографского офиса и запрыгнул в машину, шваркнув зачем-то дверцей. Да он хоть соображает, о чём говорит?! «Просто переделать»! Это ведь значит, что всю работу надо повторить заново: перепечатать тексты, отсканировать фотографии, воссоздать дизайн, макетирование…
 Я застонал. Нет, этого не может быть! Неужели в Америке, колыбели компьютерной цивилизации, мне не смогут сделать такой простой вещи?! Ведь журнал уже вот он, запечатлён в искрящихся электрончиках на моих дискетках! Я вижу его на экране своего компа, красивый и реальный. Почему же это нельзя взять и напечатать?!
 Я схватил «Жёлтые страницы» и нервно распахнул на закладке «Типографские услуги». Вон их сколько! Уж где-то да найду я толковых специалистов!
 Однако, после третьей или четвёртой типографии, где все терпеливо объясняли мне одно и то же, я с ужасом осознал, что по своему высокомерному невежеству мы действительно совершили неисправимую системную ошибку.
 Но винить во всём почему-то хотелось именно Америку.

 Америка меня раздражала почти всем. Начиная с кофейни в аэропорту, в которой не витало и намёка на запах кофе, и вплоть до повсеместных улыбок – подчёркнуто вежливых, и оттого кажущимися пустыми либо издевательскими.
 Моим первым утренним впечатлением, когда я перед завтраком выбежал из гостиницы размяться, стала стерильная бабулька в чепце с розовыми ленточками, рывшаяся в чистеньком мусорном ящике. Завидев меня, она ничуть не смутилась, но приподняла голову и с лучезарной улыбкой радостно поприветствовала: – Good morning!
 – Good morning, – буркнул я, пробегая мимо с угрюмой физиономией. «Символ Америки», подумалось мне. «И вот чего ты лыбишься? Тебя бы да на нашу русскую помойку – поулыбалась бы ты там!»

 Однако теперь предстояло погасить кипящие эмоции, упорядочить приобретённые сведения и составить план дальнейших действий. Способов снимать стресс в моём арсенале было немного, и поэтому я затормозил перед первым же приглянувшимся пивным баром.
 В кабачке были свободные столы, но я уселся у барной стойки, поближе к истекающим пивной пеной кранам, чтобы не гонять туда-сюда официанта.
 Слева от меня восседал молодой американец с абсолютно счастливой улыбкой.
 – Хай! – радушно сказал он мне.
 – Хай, – хмуро ответил я и отвернулся, ища глазами куда бы пересесть.
 – Я не гей, – поспешил заверить он меня. – Я только что сделал предложение!
 – Предложение гею? – переспросил я.
 Он захохотал так, что на нас стали оглядываться.
 – Нет, моей девушке. Вернее, теперь уже невесте.
 – Так она его приняла? – с сомнением поинтересовался я. – Тогда почему ты здесь пьёшь один?
 Парень снова захохотал, будто я сказал нечто ужасно смешное.
 – Хорошо, что её здесь сейчас нет. Первый раз в жизни хочу напиться. От счастья!
 Не дожидаясь моей реакции, он неумело сделал большой глоток и принялся рассказывать о своей девушке, с которой жил пять лет, пока два года назад она не уехала учиться в университет Мэриленда.
 – А ты почему не поехал с ней?
 – Ну, видишь ли, для моей карьеры мне лучше было остаться здесь, в Ю-Дабе [29]. Но мы видимся часто, – поспешно добавил он. – Каждые каникулы проводим вместе!
 – Но почему тогда ты сделал ей предложение по телефону, а не лично?
 – Я же не мог лететь через всю Америку, не зная, что она мне ответит, – разъяснил он как нечто само-собой разумеющееся. – Билет до Мэриленда – это дорого. Я вместо этого начал откладывать деньги на свадьбу.
 – Послушай, – сказал я, – Для меня это удивительно. Вы вместе уже семь лет, и ты не знал, что она тебе ответит?!
 Так и не поняв мой вопрос, он пустился в мечтательные рассуждения о планах на грядущую жизнь.
 – …Следующим летом мы поженимся, до выпуска останется всего два года. Потом надо будет найти работу в каком-нибудь подходящем штате, лет через пять-шесть накопим денег на первый взнос и купим дом. После, годика через два уже можно будет завести первого ребёнка, мальчика…
 Он снова, уже более уверенно сделал большой глоток и засветился задумчивой улыбкой: – А затем, ещё через три года я смогу купить себе катер – это моя давнишняя мечта… Потом мы переедем в дом побольше и родим второго ребёнка, обязательно девочку! Пять-шесть лет между детьми – это же хорошая разница? Заведём для них двух собак – побольше и поменьше… Девушка моя, то есть теперь невеста, вообще-то очень любит лошадей, но на это удовольствие придётся копить ещё несколько лет…
 – А умирать ты на когда запланировал? – иронично спросил я.
 – Почему умирать? – удивился он. – Я об этом пока даже не думал – у меня ведь такая прекрасная жизнь впереди!
 Я вздохнул. – Знаешь, вот честно – не могу понять, что может быть прекрасного в жизни, если ты уже в точности знаешь, что с тобой произойдёт в следующие 30 лет. Вот я понятия не имею, что со мной будет завтра, но в этом-то и весь кайф!
 Если откровенно, я сильно лукавил. Особо прекрасной мне своя жизнь тогда вовсе не казалась. Где-то глубоко, душу потрошили кошки, оттого что мой план уткнулся в непредвиденный тупик, а я в каком-то ступоре сижу здесь и слушаю благостные рассуждения о жизни, которая не имеет никакого отношения к моей. Но две кружки тёмного пива уже разлились по телу приятной усладой, придав уверенности, что выход, как всегда, будет найден, и всё завершится отлично.
 Я встал. – Удачи, Джош! Надеюсь, что всё будет именно так, как ты хочешь.
 – Постой, – окликнул он меня, – Откуда у тебя твой акцент?
 – Из России, – обернувшись, гордо пояснил я.
 – О, Россия! – радостно заулыбался он. – Перестройка, гласность!
 – И ускорение, – строго добавил я. – Правда, неизвестно в каком направлении…

 Вернувшись в машину, я принялся листать записную книжку. Хабаровских знакомых в Сиэтле у меня оказалось довольно много, и причиной тому, не в последнюю очередь, была моя собственная предприимчивость. Ещё в пору первого компаньонства с Ворониным, мы пытались прорубить туристическое окно в Америку, и для того амбициозно решили открыть авиарейс сюда прямо из Хабаровска.
 Помню, как словно стратеги Генштаба мы склонились над картой в кабинете начальника авиаотряда. – Так, ну лететь от нас есть смысл только на Тихоокеанское побережье. Что там у них? Лос-Анжелес – не пойдёт, туда уже из Москвы прямой есть. В Сан-Франциско тоже. Что ещё? Портленд? Какой-то это вроде маленький городишко, его и не знает никто… А, вот! Сиэтл! Город большой, из России никто ещё не летает, прекрасно! Можно заодно и с остановкой в Анкоридже сделать.
 Ощущая себя царём Николаем I, я приложил к карте линейку и решительно прочертил прямую линию через океан.
 Денег тогда было немерено, и уже через три месяца мы устраивали помпезную презентацию в честь первого инаугурационного рейса. Туризм в Штаты как-то не пошёл, в основном по причине кретинских заморочек с визами, но зато со всего Дальнего Востока сюда повалил народ в поисках новых возможностей, и многим уже не захотелось возвращаться обратно.

 Первым, на чей номер я наткнулся, оказался Лёшка – старинный знакомец, подпольный миллионер, который вёл свой бизнес в Хабаровске умело, но в отличие от меня, тихо, без шумной рекламы, не пижонил по ресторанам, крутого офиса не имел, ездил на старенькой «Хонде» и носил затёртую куртку «Аляску». Я как-то затеял с ним принципиальный спор: для чего тогда вообще зарабатывать деньги, если лишать себя возможности их с удовольствием тратить, но его взгляды на этот счёт в корне отличались от моих.
 Теперь вот я сидел, хоть и в шёлковом пиджаке, в арендованном «Линкольне», но с непомерными долгами и бандитами на шее, а у него где-то здесь в Сиэтле была своя цветущая фирма, куда он постоянно мотался из Хабаровска всё в той же старенькой «Алясочке». Хорошо бы, если б он сейчас оказался здесь – у него наверняка найдутся знакомые, сведущие в компьютерном деле.
 Лёшка ответил сразу, и тут же подтвердил свою репутацию осведомлённого и по-комсомольски готового прийти на помощь человека: – Знаю, конечно! Да и ты его знаешь – это Иван Данилов, он давно уже этим занимается.
 – Он что, разве здесь?
 – Да уже года полтора. А жена у него вообще классный дизайнер – мне буклеты и визитки делала.

 В тот же вечер я сидел в ресторане с четой Даниловых, сетуя на свои типографские злоключения и упоённо делясь идеями, каким должен стать будущий журнал.
 – Ну так что, ребята, возможно что-то быстренько исправить?
 Данилов вздохнул: – Нет, быстренько не получится. Они правду сказали: гранаты у тебя не той системы…
 – И что же делать?
 – Всё с самого нуля: сканы, дизайн, вёрстку, предпечатную подготовку…
 Я в отчаяньи зажмурился: – И сколько на это уйдёт времени?
 – Ну, если мы только твоим журналом будем заниматься, то недели две.
 – Две недели… – прошептал я. – И ещё столько же на печать… У меня же времени не остаётся! Мне к концу сентября весь тираж в Хабаровске нужен, край…
 Я поднял молящие глаза: – Ребята! Сделайте поскорее, я вас прошу. Сколько надо – заплачу. Главное, чтобы качественно и уже без сбоев. Сможете?
 Данилов солидно прокашлялся: – Если деньги есть, конечно сможем. Мы же профессионалы.
 Почему-то этим Иван убедил меня окончательно. Когда мы познакомились с ним ещё в Хабаровске, у него отсутствовали передние зубы, чего он ничуть не стеснялся, по-детски улыбаясь во весь рот. Теперь зубы были на месте, причём вполне себе по виду настоящие, что внушало дополнительное доверие к его профессиональным качествам.

 Две следующие недели прошли в стахановском ритме. Чтобы не терять бесценного времени на разъезды, я перебрался из гостиницы в квартирку Даниловых, где мы с утра и до поздней ночи воскрешали мой журнал в освежённом облике.
 Поначалу вдохновенная работа спорилась: я быстренько перепечатал все статьи, улучшая их на ходу, пока Иван мотался по магазинам, прикупая необходимые программные примочки и картотеки полезных имиджей, а Аня сразу же приступила к дизайнерскому священнодействию с уже готовым материалом, весьма талантливо вплетая свои креативные находки в яркий стиль, созданный хабаровским художником Юрой Дунским.
 К вечеру мы обычно загружались полюбившимся мне терпким белым вином «Гевюрцтраминер», и творческий процесс продолжался уже более расслабленно, зато душевно. С каждым днём во мне росла уверенность, что мы всё ближе к завершению шедевра, и глубоко заполночь укладываясь на надувной матрас у доходящего до пола окна, за которым уютно шелестели желтеющие кусты по-американски ухоженного дворика, я чувствовал себя почти счастливым.

 Проблемы начали нарастать постепенно. Как вскоре выяснилось, ребята никогда прежде не имели дела с изданиями такого объёма, и их слабосильный компьютер уже не справлялся с мегабайтами втискиваемой в него информации. Мы докупали дополнительную память, вставляли новые чипы, но электронный мозг работал всё с большим напрягом, подчас надолго зависая после внесения малейших изменений, что вызывало у меня приступы бессильного бешенства.
 Работа была уже почти завершена, типография ждала материал, а мы были вынуждены терять часы, передвигая какую-нибудь картинку на пару миллиметров.
 – Баста! – сказал наконец Иван. – Он не ровен час вообще грохнется. Всё готовое надо срочно переписать на зип-драйв [30] и полностью очистить память.
 Мы помчались в хорошо знакомый компьютерный магазин, на обратном пути затарившись «Гевюрцтраминером».
 Под вечер настал ответственный момент. – Вот что, ребята, – не шутя заявил Данилов, сосредоточенно привинчивая толстые провода. – Идите отсюда на кухню, на улицу – куда хотите, но мне не мешать! Я перекачиваю всё на зип, и если случится хоть малейший сбой – мы всю работу потеряем!
 На цыпочках мы с Анькой прошли на кухню и уселись прямо на полу, разговаривая настороженным шёпотом. – Как думаешь, надолго это? – поинтересовался я.
 – Не знаю, может час, а может два, – озабоченно ответила она. – Комп уже совсем плохо фурычит.
 – Ну так давай хотя бы чайку пока попьём, – вставая, предложил я и воткнул вилку электрочайника в розетку. По ту сторону стены что-то увесистое шмякнулось на пол и раздался сдавленный вскрик.
 Мы молча посмотрели друг на друга и ринулись в комнату. Данилов, держась обеими руками за голову, с уничтоженным видом сидел перед девственно-голубым экраном компьютера. На полу под розеткой лежал вывалившийся из неё блок питания, с торчащими во все стороны разнокалиберными штепселями.
 – Что? – трагическим шёпотом произнесла Анька. – Ваня, что?!
 – Всё, – меланхолично отозвался Иван. – Вообще всё. Компьютер чист, зип-драйв тоже. Журнала больше нет…

 «Гевюрцтраминера» на залитие горя в ту ночь нам не хватило. Я был готов биться головой о стены, но останавливало лишь то, что эти картонные перегородки пострадали бы куда больше, чем голова. Мне казалось, будто земля опять перевернулась вверх тормашками, и я вот-вот выскользну из своих ботинок и полечу туда, где уже вообще нет и не может быть никакой опоры. В тот момент я не мог даже предположить, что мой легкомысленный манёвр с розеткой, едва не стоивший рассудка, на самом деле спас мне жизнь…
 Словно почувствовав моё состояние, на следующий день из Хабаровска позвонил Хван: – Как там у тебя дела? Когда назад?
 – Витя, не раньше, чем недели через три, – едва шевеля языком и придерживая рукой свинцовую голову, тупо ответил я. – С журналом сложности…
 Хван завопил так, что в моей бедной башке затряслись студнеобразные остатки мозгов: – Какие ещё три недели!? Бросай всё к херам и приезжай! Меня тут уже долбят каждый день: где Баженов? Где этот Баженов?!...
 – Витя, но ты же понимаешь, что вернуться без журнала я не могу! – возразил я, с отчаяньем глядя на пытающегося подняться с пола Ивана. – Я должен привезти его с собой – без него мне кранты!
 Хван прошипел что-то трудноразличимое и бросил трубку.
 Раскачиваясь словно израненный партизан, Данилов героически включил компьютер.

 Делать журнал в третий раз оказалось гораздо скорее, чем в предыдущие два – сноровка уже была доведена почти до автоматизма. Облегчившийся комп, словно чувствуя свою персональную вину, жужжал деловитым шмелём и услужливо воспроизводил одну страницу за другой. Через неделю мы сдали журнал в печать.
 – Ну вот и всё, Мишка! – благостно твердил пьяненький Данилов за традиционным вечерним «Гевюрцем». – Ты теперь – издатель! Ну и мы тоже не с краю курили!
 Я чувствовал себя почти именинником, но время, такое драгоценное, нужное мне время, уходило, утекало сквозь пальцы! Сделан был очень важный, однако всего лишь очередной шаг…

 Наступили дни лихорадочного ожидания. Я приезжал в типографию и завороженно наблюдал, как совершается волшебство цветоделения, когда всё уже созданное многоцветное великолепие безжалостно расчленяется лишь на четыре простенькие красочки. Увидев несовмещённые пробные оттиски с печатных плат нашей обложки, я сдуру решил, что меня опять грубо обманули! Четыре невзрачные странички аляповато-кислотных тонов – как это может соединиться вновь в роскошество колоритов, подобранных нами с таким тщанием?!
 Однако уже тем же вечером я победно мчался домой к Даниловым, глядя больше не на дорогу, а на лежащую справа от меня ещё влажноватую яркую обложку. Печатники действительно хорошо знали своё дело.
 – Да, тебе какой-то то ли Свинюхин, то ли Свинюшкин звонил из Владивостока, – сообщила Анька, когда первые восторги улеглись. – Спрашивал, когда деньги будут.
 – Какой ещё Свинюхин! – беззаботно отмахнулся я. – Уж во Владике я точно никому не должен.
 Мы празднично уселись обмывать обложку.
 В тот же вечер позвонил разгорячённый Блондин: – Ты что, сука, нас дёргаться заставляешь?! Немедленно вылетай в Хабаровск! Всё, время вышло, нас задолбали уже твои отсрочки!
 – Володя, – попытался урезонить его я. – Максимум неделя ещё осталась! Зато журнал сразу пойдёт в работу. До Нового года я теперь точно рассчитаюсь, как и договаривались…
 – Какой ещё Новый год! – не дослушав, в ярости заорал он. – Тебе непонятно: немедленно!!! На самолёт – и в Хабаровск!
 Я с раздражением бросил трубку. Нет, ну каков идиот! Зачем я тогда вообще это затеял, чтобы из-за их капризов бросить всё на предпоследнем шаге?!

 На следующий день позвонил сам Компот. Он был не таким крикливым как Блондин, но ещё более непреклонным: – Майкл. Ты нам здесь нужен. Бросай эту херотень и лети сюда срочно. У нас здесь свой проект, приедешь – объясним.
 – Роман! – взмолился я. – Но как я буду продолжать бизнес без журнала? Он уже почти готов…
 – Журнал, шмурнал – это всё херня на постном масле. Здесь дела гораздо серьёзнее – решишь сразу все свои проблемы, я обещаю. Без тебя нам тут не обойтись. Когда следующий рейс? Послезавтра? Всё, я жду тебя лично. Ты понял меня?
 – Да понял, – недовольно ответил я, в изнеможении опуская трубку. Ну что за суматоха там поднялась? Почему им приспичило так, что они лишнюю неделю не могут подождать?
 От своего проекта отступаться я ни в коем случае не собирался – слишком уж мне нравилась и сама идея, да и весь созидательный процесс работы. Но возвращаться, видимо, и впрямь надо было немедля – дразнить гусей становилось опасно. Придётся взять с собой лишь несколько сигнальных экземпляров, а сам тираж Даниловы отправят грузом.

 Рано утром я уже ходил по типографии. При взгляде на подготовленные рулоны глянцевой бумаги, которым вот-вот предстояло стать моим журналом, у меня опять защемило душу томительным предвкушением. Ну почему нельзя потерпеть ещё чуть-чуть?! ...
 – Сегодня начинаем печатать! – радостно улыбаясь, сообщил мне менеджер. – Уже настраиваем подачу краски. Дня три на печать, ещё пару на сушку, сшивку, упаковку – и можешь забирать свои книжки.
 – Знаешь, Терри, я всё же не успеваю их дождаться, – расстроенно сказал я. – Вы сможете до завтра сделать штук десять готовых копий? Остальное мои дизайнеры потом заберут.
 У Терри вытянулось лицо. – Ну… мы, конечно, можем. Только придётся не на станке, а на лазере, иначе высохнуть не успеют. Это будет не совсем то… Но мы ничего с тебя не возьмём дополнительно за эту работу, разумеется, – поспешно добавил он в утешение, но я лишь сокрушённо махнул рукой.

 Заехав в «Аэрофлот», я подтвердил свой вылет на завтра и отправился покупать сувениры. Без этой традиции не могла обойтись ни одна поездка – слишком много нужных мне в Хабаровске людей, да и просто красивых девушек было принято одаривать после каждого путешествия.
 На сиденье справа лежала дюжина журналов, распечатанных на лазерном принтере и сшитых добросовестным Терри, но такого восторга, как вышедшая из-под пресса первая обложка, они у меня почему-то не вызывали. Хотя и вполне высокопробный, этот эрзац-журнал всё равно казался каким-то недоношенным чадом, появившимся на свет раньше положенного срока.
 Быть может, подспудно меня просто грызли мрачные предчувствия по поводу экстренного возвращения в Россию и предстоящих тяжёлых разборках с нетерпеливыми бандюками.

 – Тебе опять этот Свинюков звонил! – встретила меня вечером на пороге Анька. – Ругался и говорил, что больше ждать не будет.
 – Да пошёл он в жопу! – в сердцах вырвалось у меня. – Я его знать не знаю. Кто он такой, представился хотя бы?
 – Нет, но сказал, что ты ему должен много денег.
 Я усмехнулся, опуская на пол огромные сумки: – Да я кому только не должен! Только Свинюковых среди них нет.
 – Проходи, проходи, – хлопотала Анька. – Сейчас Ваня придёт – отметим твой отъезд… Да, ещё какой-то Борис звонил! – крикнула она уже с кухни, откуда, перебивая друг друга, тянулись волнующе-вкусные запахи. – Сказал, что очень срочно и он обязательно ещё перезвонит.
 – Борис? – рассеянно переспросил я, возясь с мешками. – Какой ещё Борис? А-а, Борька-бандит, наверное, хотел для жены чего-нибудь попросить, но поздно уже – в другой раз…
 Гремя бутылками «Гевюрцтраминера», в тесный коридорчик шумно завалился Данилов.

 Телефон разбудил меня, едва я только-только окунулся в сладкое алкогольное забытьё. Замысловато выругавшись, я хотел было отключить аппарат, но спьяну в темноте столкнул трубку с рычага. Пришлось хмуро ответить.
 Это действительно был Борька.
 – Майкл! Ну слава богу, дозвонился до тебя! – напряженно проговорил он. – Слушай внимательно: в Хабаровск тебе возвращаться сейчас нельзя. Ты меня понял?
 – Боря, я завтра прилетаю, давай уже при встрече обо всём поговорим, – плохо соображая, пробормотал я.
 – Ещё раз говорю: тебе в Хабаровск нельзя! – настойчиво повторил он. – Это серьёзно. Ты понял?
 – Да что за ерунда! – уже просыпаясь, возмутился я. – Одни вопят: приезжай, ты говоришь: не приезжай… Вы там разберитесь между собой!
 – Майкл, я всего объяснить не могу, но тебе надо пока оставаться в Америке…
 – Боря, – перебил его я, – У меня билет на утро подтверждён, я журнал с собой везу, мне надо срочно в Хабаровск! Там разберёмся.
 – Если ты вернёшься, тебя в тот же день грохнут! – членораздельно произнёс он. – Сахалинская бригада уже неделю здесь сидит по твою душу. Замок у тебя зацементирован, я сам проверил. Приедешь из аэропорта, начнёшь с ним возиться, сверху спустится чувак, ну а дальше ты сам знаешь.
 – Постой, Боря, – потёр я плохо соображающую голову. – Ну что за чушь? Да и кому это нужно? Я ведь не столько должен, чтобы так сразу убивать. Тем более, что вот-вот начну возвращать…
 – Майкл, я слил тебе всё, что мог, даже больше. Мне Хван сказал позвонить, но ничего не объясняя просто передать, чтобы ты сидел в Америке, пока он не даст сигнал.
 Я замолчал. Голова стремительно заполнялась новыми и новыми вопросами, но было уже понятно, что это не просто нелепая шутка.
 – Майкл, ты хорошо меня понял? – ещё раз повторил Борис.
 – Да, – хрипло отозвался я.
 – Ну тогда – хоп! Удачи.
 – Спасибо, – тупо сказал я в исходящую короткими сигналами трубку.

 Заспанные Даниловы оказались немало удивлены, застав меня поздним утром на кухне, задумчиво потягивающим пиво из бутылки.
 – Мишка, а ты почему ещё здесь? Ты что, на самолёт опоздал?! – воскликнула эмоциональная Анька, всплёскивая руками.
 – Ребят, я покантуюсь тут у вас ещё недельку? – вместо ответа спросил я, поднимая тяжёлые глаза. – Решил всё-таки тиража дождаться.
 Но через неделю мне было уже не до тиража.

 Загадочный Свинюшкин, оказавшийся Свинотиным, наконец-то дозвонился до меня из Владивостока.
 – Ну что же вы, Михаил Адольфович, – укоризненно насел он. – Договаривались к 15 сентября рассчитаться, а сейчас? Тут многие очень солидные люди ждут…
 – Извините, – с раздражением перебил его я. – Что-то не припомню, чтобы мы с вами о чём-то договаривались. Вы вообще кто?
 – Ну-у-у, – разочарованно протянул он. – Нехорошо о таких вещах забывать. Я, конечно, понимаю, что для ваших масштабов полмиллиона – не такие уж и деньги, но смею заверить, что у нас есть способы с вас их стребовать. Америка – не слишком большая страна…
 – Послушайте, – теряя терпение, повысил я голос. – Если нужно полмиллиона рублей [31] , только за то, чтобы вы мне больше не звонили – я готов их дать, но…
 – Каких рублей? Каких рублей?! – зашёлся он кудахтаньем. – Долларов, Михаил Адольфович! Пятьсот тысяч долларов США! И если вы не помните этого, у меня имеются хорошие специалисты по восстановлению памяти! ...
 У меня медленно закружилась голова. – Подождите, – опять перебил его я, нащупывая рукой табурет. – Объясните мне с самого начала: почему вы считаете, будто я должен вам полмиллиона долларов?
 – А контракт?! – от возмущения Свинюкин взвизгнул. – Вот передо мной подписанный вами контракт: ООО «Амурзаливрыба» отдаёт на консигнацию компании «Майкл» морепродукты на сумму два миллиарда триста тысяч рублей. Вот расписка в получении товара – ваш бланк, ваша подпись, между прочим! Оплата по контракту – до 15 сентября, а сегодня?!...
 От количества нулей, которые я попытался себе представить, голова закружилась ещё сильнее. – Я ничего не понимаю! – простонал я. – Вы можете прислать мне этот контракт по факсу?
 – С удовольствием, Михаил Адольфович! Если это освежит вашу память – с огромным удовольствием! Только не пытайтесь мне сказать, что подпись не ваша – вы при мне его подписывали!

 Я с недоверием глядел, как из допотопного даниловского факса с нудным скрежетом лезут листочки текста на прекрасно знакомых мне бланках моей фирмы, увенчанные моими же печатями. В глаза сразу бросилось трудновообразимое количество нулей на первой же странице: точно, не приврал Свинюков – два миллиарда, триста тысяч, то есть где-то полмиллиона баксов по курсу… Мои бланки, моя печать, моя подпись, дата… Стоп! Дата! Пятое сентября!!!
 Дрожащими от нетерпения пальцами я поспешно набрал номер Владивостока. – Юрий Семёнович, так когда этот контракт был подписан? Пятого сентября? И вы утверждаете, что я подписал его лично? – я перевёл дух, и почти закричал, пытаясь прервать талдычащего что-то Свинтусова. – Послушайте же меня! Я с 30-го августа нахожусь в Америке! Да, с 30-го! Вам прислать мой паспорт с таможенными отметками? Там видно не очень хорошо, но разобрать вполне можно: пересечение границы 30-го августа!

 Когда я дозвонился до Свинотина снова, голос его звучал глухо и отрывисто: – Так. Понятно. А фотография на паспорте ваша?
 – Ну разумеется! Чья же ещё? – нервно рассмеялся я. – Вы же видите…
 – Вижу, – сумрачно подтвердил он. – Так вы не блондин, Михаил Адольфович?
 – Нет, – удивился я. – Был в далёком детстве, а сейчас шатен, с косичкой, в очках…
 – Так, так, – ещё мрачнее проговорил он. – Понятно. Теперь мне всё понятно. Что-ж, к вам вопросов больше нет, Михаил Адольфович. Вопросы будут к другим людям.
 – Ну вы хотя бы объясните мне, что произошло! – завопил я, но Свинотин повесил трубку и исчез из моей жизни вместе со своей заливной «Главрыбой» так же стремительно, как и появился.



 – Этот телефон я отключу! – возмущённо заявила мне Анька, едва открыв дверь. – Твой Роман опять звонил, ругался матом, кричал, что всех нас порвёт! Мы-то тут при чём?!
 Я молча затащил на кухню несколько коробок с пивом. Взволнованная Анька прошла вслед за мной: – А он что, настоящий бандит, действительно? Так он ведь и сюда может за тобой приехать? И что нам делать?
 – Да ничего не делать, – криво усмехнулся я, усаживаясь за стол. – Давай вот пивка попьём. Никуда он не приедет – чего ему с меня тут взять? Я им там нужен…
 Явно неуспокоенная Анька опустилась на табурет. – А сам-то ты что собираешься делать? Журнал давно уже готов, – она кивнула на пирамиду картонных ящиков, громоздящихся в углу комнаты. – Так торопил всех, а теперь ждёшь чего-то… Как же семья твоя там, в Хабаровске?
 Я горестно подпер рукой небритую щёку. – Да слава Богу не в Хабаровске! Если бы они там были – конечно б уже давно туда улетел… – Одним глотком я лишил бутылку половины ее содержимого. – Мы ведь разошлись с женой полтора года назад. А она с сыном недавно в свою Москву решила вернуться, так что в Хабаровске теперь никто понятия не имеет, где они. Повезло, можно сказать.
 Осушив бутылку, я аккуратно опустил её на пол, придвинув к батарее неотличимых от нее близнецов. – Ань, я понимаю, что надоел вам уже до смерти, но мне действительно сейчас деваться некуда. Потерпи ещё немного, пожалуйста – они вот-вот между собой разберутся, я и сразу же улечу. Мне самому здесь без дела ошиваться – тошнее некуда…

 Измученно затарахтел телефон. Анька вскочила: – Ну прямо Смольный какой-то! Давай я скажу, что ты уехал уже!
 – Нет, Анечка! – взмолился я, второпях опрокидывая под собой табуретку. – Это может быть очень важно, ты ведь не знаешь, кто звонит! Я сам отвечу.
 Звонил Воронин, и это действительно оказалось важно.
 – Компота замочили! – не здороваясь, озабоченно сообщил он. – Вчера вечером. И ещё одного из них, кого – не знаю.
 У меня пересохло в горле. – А кто замочил, известно?
 – Пока неясно. Он тут многим мозоли оттоптал, так что вариантов полно. Но некоторые считают, будто это ты его заказал.
 – Ты шутишь что ли? – возмутился я. – Мне-то он на кой?
 – Какие шутки! У меня известные тебе личности, не буду называть по телефону, твой адрес в Америке уже требовали.
 Закрыв глаза, я молчал. Компас моей жизни, как когда-то в пустыне, отказывался понимать дальнейшее направление, словно магнитные полюса Земли стремительно поменялись местами.
 – Короче, тебе надо уезжать от своих дизайнеров, – доносился сквозь звенящую пустоту голос Воронина.
 – Куда? – безучастно спросил я. – У меня даже на гостиницу денег уже не осталось.
 – Есть у меня один серьёзный человек в Сиэтле, договорюсь с ним – поживёшь у него, пока здесь всё не уляжется. И ни с кем в контакт не входи, а я скажу: исчез, мол, не знаю куда. Тут такое заварилось, все на ушах стоят! Я уж и сам подумываю, не свалить ли на время...
 Медленно положив трубку на рычаг, я посмотрел на замершую Аньку: – Уезжаю я от вас, Анечка. Вот только пиво допью – и поеду.



 Открывший дверь огромного тёмного дома человек показался мне во мраке среднего размера короткошерстным медведем в интеллигентских очках.
 – Проходи, – невзрачным голосом предложил он. – Света нет – отключили за неуплату. Сижу вот бухаю один, жена с детьми ушла куда-то.
 Натыкаясь в потёмках на углы и перила, я поднялся вслед за ним на второй этаж. – Вот твоя комната, – прошелестел он из кромешной черноты. – Ты сам-то откуда?
 Этот вопрос всегда заставал меня врасплох. – Трудно сказать, – ответил я. – Сюда приехал из Хабаровска, родился в Белгороде, учился в Москве, потом где только не жил.
 – В Москве учился? – заинтересовался он. – А где именно?
 – Может быть слышали: есть такой Военный Институт иностранных языков, – пробормотал я, нащупывая место, куда пристроить чемодан.
 Он щёлкнул зажигалкой и поднёс её близко к моему лицу. – ВИИЯ? А факультет какой?
 – Восточный, – в недоумении сказал я, слегка отстраняясь.
 Медведь убрал зажигалку и неожиданно обхватил меня своими толстыми лапами. – Братиша! – восторженно прошептал он, обдавая свежим водочным перегаром. – Ну тогда ты здесь дома! А я – Ваня Александров, Запад-78. Слышал про такого?



Глава 6. КАИН

«В душе приносящего жертву
не было любви к приемлющему приношение»

Преподобный Ефрем Сирин. Толкование на книгу Бытия
 Ноябрь 1995 года
 Сиэтл, штат Вашингтон

 … – А при вас полковник Апанасов ещё оставался?
 – При нас он уже генералом был – начфаком у Запада.
 – Вот же дослужился мудак! Он мне десять суток «губы» впаял – за то что я учебную группу не в баню, а в пивбар на Абельмановской повёл. Кто-то из своих же, с кем пиво пили, и стуканул. Это, можно сказать, мой первый срок был…
 Мы сидели за кухонным столом, на котором догорал обломок чудом найденной свечи. Умирающее пламя, потрескивая, бросало нервные блики на наши стаканы и опустевшие бутылки «Смирновской». За окном уже начинал сереть неприветливый осенний рассвет.
 – У меня с ним перед выпуском ещё такой случай забавный приключился…
 Я встал, пошатываясь то ли от выпитой водки, то ли от разбушевавшегося шторма воспоминаний. – Ваня, подожди минуту – схожу отолью. Нет, ну надо же – какие встречи жизнь подкидывает!

 То, что тот срок оказался у Ивана не последним, я знал прекрасно. Про этого человека с невзрачным именем у нас шёпотом передавались легенды, будто он не то предотвратил, не то едва не спровоцировал третью мировую войну.
 Я поступил в ВИИЯ в год Ваниного выпуска – помню, с какой томящей завистью мы, курсанты первого курса, поглядывали на весёлых молодых лейтенантов, гордо поблескивающих золотыми погонами.
 Ну а потом, пока я был с головой загружен китайской зубрёжкой вперемежку с муштрой на плацу и в спортзале, Ваня творил историю.
 Судьба благоволила юному выпускнику как мало кому ещё. Существенным дополнением к толковой голове и спортивно-импозантной внешности Ивана, оказался его папаша, фронтовой друг маршала Куликова, который к тому времени стал Главкомом Объединённых сил Варшавского договора, то есть по сути вторым лицом в военной иерархии Советского Союза.
 Благодаря столь беспроигрышному сочетанию, карьерные перспективы перед лейтенантом Александровым открывались головокружительные. Сразу после выпуска попав в элитную структуру ГРУ, он вскоре оказался работником аппарата атташе в одной из европейских стран. Однако авантюристические наклонности Вани вступили в противоречие с планами благожелательной судьбы.
 Закрутив под предлогом должностной необходимости сумасшедший роман с какой-то не менее сумасшедшей аристократкой, Ваня быстро просадил на неё весь служебный бюджет, а чтобы восполнить его, решил отыграть недостачу в казино на потихоньку взятые из сейфа начальника деньги. Казино победило, и Ваню со скандалом вернули в Москву.
 – Вань, как же тебя в Монголию, как меня, после этого не сослали? Куликов помог?
 – Да знаешь, до него это даже не дошло. В ГРУ тогда к денежным растратам отношение плёвое было – дело всем понятное, близкое, а средства неподотчётные крутились, списали всё втихую. Вот только начальник мой это как личную обиду воспринял – он те денежки потихоньку себе на "Опель" подкапливал. Ну и наказал меня ссылкой на Родину. Для загранкомандированных тогда страшнее наказания не было...
 Начальничек-то, кстати, сам тип был ещё тот! Когда у нас там землетрясение случилось ночью, он из дома первым выскочил: в одной руке партбилет, в другой – две дублёнки. Но жену при этом будить не стал, козлятина...
 Ваня со вкусным хрустом открутил пробку со следующего флакона и с аптекарской точностью налил по половине рюмки. Я не сразу привык к этой его устоявшейся манере пить понемногу через равные промежутки времени, зато практически круглосуточно, почти неизменно пребывая в состоянии лёгкого подпития. Для меня сподручней было врезать сразу треть стакана, чтобы насквозь, до кончиков пальцев прожечь себя блаженственно полыхнувшим синим огнём, мгновенно заполняющим тело и душу восторженным ощущением полёта. Собственно, ради этого единственного просветляющего мгновения, удержать которое никогда не удавалось, я и дружил с алкоголем...
 – ...Я потом в "Аквариуме" насмотрелся на этих "разведчиков", Резунов-Суворовых, которые ящиками из-за бугра подарки начальству волокли, лишь бы их оттуда не отозвали. 99% свои "секретные" донесения по материалам местных газет составляли, в агентурную работу даже не лезли, чтобы не дай бог не засветиться. Так что можешь представить, какая туфта наверх командованию шла...
 – Вань, а как же те разведсводки, которые мы с ОСНАЗовских точек в ГРУ слали? Для нас единственным утешением, что мы не зря в этих жопах свои молодые годы гробим, было представление, будто в Москве "умные мужики" их читают, анализируют, из наших крупиц стратегическую картину составляют...
 Ваня криво ухмыльнулся. – Да и хорошо, что вы не знали, куда эти ваши сводки идут, а то бы там все окончательно спились! Ты думаешь почему я на ЦРУ работать стал? Не из-за денег, да и не во имя идей – просто за-е-бало это болото, такая тоска муторная...

 На ЦРУ Ваня поработал не слабо. В 1981 послеолимпийском году он сдал американцам детальный план советского вторжения в Польшу, подготовленный чтобы предотвратить приход к власти "Солидарности" [32], вплоть до номера каждого отдельного батальона и фамилий агентов, внедрённых в окружение Валенсы, Куроня и Михника [33], и готовых по сигналу их арестовать или ликвидировать.
 К тому времени когда наши танки с полным боекомплектом стояли на границе и светили прожекторами на польскую территорию в ожидании приказа идти на Варшаву, блок НАТО уже привёл свои войска в полную боевую готовность и предъявил СССР ультиматум. Леонид Ильич, и без того обременённый Афганистаном, почесав репу, справедливо рассудил, что мировая война ему уж точно ни к чему. Триумф "Солидарности" стал первой ласточкой развала мирового соцлагеря, ну а Ваня, как ни в чём ни бывало, продолжал исправно ездить на службу на метро и писать аккуратным почерком докладные в ЦРУ.
 – Вань, а как тебя вычислили? Там на "Полежаевской" [34] ведь наверняка сразу же шухер поднялся.
 – Ещё какой! Всех генералов шмонали как пацанов! Но что самое смешное – меня даже в круг мало-мальски подозреваемых не включили. Рассудили: уж этому старлею на подполковничьей должности вообще нет никакого резона на жизнь обижаться. Так что я словно жена Цезаря был – вне подозрений!
 – А как же тебя замели?
 – Да как обычно: по глупости. Приятель позвал день рождения отметить в ресторане "ЦДТ", сказал, девчонки обалденные будут – вот я и помчался сразу со службы, с дипломатиком, а в нём – записка на 15 страничек...
 – Аккуратным почерком?
 – Аккуратным почерком. Ну а за соседним столиком какие-то армяне оказались – они к красивым бабам не могут не прицепиться. Слово за слово, началась махаловка. Я двоих замесил, а третий меня бутылкой шампанского по голове саданул – очнулся в Бурденко. А мою записочку тем временем уже в КГБ читали. Но кейс менты прямо в госпиталь привезли, ещё и извинились за армян.
 – Так что, тебя не сразу взяли?
 – Они меня еще долго пасли – на ЦРУшников выйти пытались. Потом, когда поняли, что я стреманулся, предложили сотрудничать, чтобы американцев на живца взять, с поличным. Я для вида согласился, а сам их предупредить успел, жалко было – ребята молодые, классные...
 – Вань, слушай, нам рассказывали, будто тебя к "вышке" приговорили.
 – Приговорили. Я полтора месяца в камере смертников провёл. Вот это жуть настоящая. Каждую ночь, особенно ближе к утру руками челюсть держал, чтоб зубы не стучали. Знаешь, самая невыносимая мысль — это то, что тебя такие же люди, как и ты, сейчас возьмут спокойно и поведут словно скотину убивать. Утром шаги по коридору раздаются – думаешь: ну вот и всё, конец, через час тебя уже нет. А когда открывается не дверь, а кормушка, и бросают внутрь миску с кашей – я тут же намертво засыпал, хотя голодный был как зверь, кормили раз в день. Но если еду принесли – значит сегодня казнить уже не будут, зачем на смертника кашу переводить?
 – Да уж, жуть... Но я вижу, так и не казнили.
 – Заменили на десять лет строгого, не знаю даже почему. Может тоже жалко стало, а может и Куликов походатайствовал. Папаня мой к тому времени умер от инфаркта. Так и не смог поверить, что его сын – предатель Родины. Я, кстати, по КГБшным разработкам под кодовым именем Каин проходил...

 Отсидев 7 лет из 10, Ваня вышел по горбачёвскому помилованию на заре перестройки, однако со штампом изменника Родины в паспорте смог найти работу лишь в Управлении московских кладбищ, да и то даже не копателем могил (это была блатная должность!), а младшим подручным по «укладке» – так называлось разбивание кувалдой позвоночников у особо скрючившихся бомжей, или взрезание непомерно вздутых животов для запихивания мертвецов в гроб.
 Спустя пару лет настала эпоха кооперативов, и Ваня, завоевав к тому времени солидный авторитет в кладбищенских кругах, организовал было свой, похоронный, однако быстро сообразил, что потрошить чужие бизнесы гораздо прибыльнее. Необходимая ГРУшно-тюремная закалка у него для этого имелась, и вскоре о его группировке заговорила Москва.
 – На мне много всего висело, но у меня в ментовке свой человек был, выручал. Кстати, оказался одним из бывших КГБшных следаков, что когда-то моё дело вёл – вот ведь, никогда не знаешь, как жизнь повернуться может!
 Мы с Сильвестром [35] схему придумали: он мне свои заказы передавал, я ему свои. Потом исполнителей втихую убираем, и выйти на заказчика практически невозможно. Все следы – в разные стороны. Думаешь, почему столько громких убийств в 90-е так и не раскрыли?
 Я ошарашенно почесал голову: – Да уж, теперь понимаю...
 – Тебя, между прочим, по такой же схеме грохнуть собирались. Твой Компот под это сахалинских вызвал, у самого – полное алиби, а стрeлки владивостокские на других хотел перевести: мол, должен ты многим, рыбные бабки в Америку отвёз, не расплатился, вот кто-то и осерчал. Но только осечка вышла. Контракт, кстати, с Владивостоком от твоего имени Блондин заключал, так что он теперь тоже не жилец. За этот кидок в поллимона баксов ещё немало народу повалят, попомни моё слово.
 Я проглотил пол-рюмки и нетвёрдой рукой налил себе ещё одну до краёв. – А ты откуда всё это в таких подробностях знаешь?
 Ваня скромно усмехнулся и степенно залил в рот свою половинку: – А ты не догадываешься, почему владивостокцы так быстро в ситуации разобрались? И кем они тебя в Америке пугали? На мне, братиша, очень многое замыкается – я ведь ещё и по Сиэтлу смотрящий.
 От изумления я застыл с недонесённой до рта водкой.
 Ваня улыбнулся ещё скромнее, и вопреки всегдашним правилам, долил себе снова. – Не ссы, братиша, со мной ты теперь за каменной стеной. Давай-ка выпьем за наше боевое офицерское братство!
 Он грузно поднялся и встал передо мной с рюмкой в руке, слегка пошатываясь, заслонив пробивающийся в кухню робкий свет.
 Несмотря на огромное количество выпитой за ночь водки, от обилия обрушившихся на меня открытий я толком так и не смог охмелеть, и видел, что Иван уже изрядно пьян. Речь его, однако, оставалась на удивление связной: – В Россию тебе возвращаться по-любому нельзя: там тебя уже никто не прикроет. Ну а если кто сюда заявится, то сильно пожалеет! – Он торжественно протянул рюмку. – И знай, братиша, если до серьёзного замеса дело дойдёт – пули сначала через меня пройдут, прежде чем в тебя попасть.
 Я тоже церемонно встал, и мы, звонко чокнувшись, выпили. Иван по-медвежьи обнял меня.
 – Теперь у тебя есть брат, – зажёвывая водку розовым ломтиком колбасы, веско произнёс он. – У каждого должен быть брат, неважно: родной или названный, который никогда не продаст. А боевые офицеры друг друга не продают. Твой брат погиб, насколько я знаю? – помедлив, тихо спросил он.
 Подавив внезапно схвативший за горло спазм, я молча кивнул.
 Ваня сочувственно помолчал. – У меня тоже братишек полегло – не счесть. Год назад в Москву ездил по делам, так только по кладбищам и ходил...
 – Погоди, Вань, – перебил его я заплетающимся языком – водка наконец резко дала о себе знать. – К дьяволу эти кладбища! Ты лучше расскажи, как в Америке очутился.
 Ваня взглянул на озарившееся бледным утренним сиянием кухонное окно. – Ну ни хера себе посидели! Короче, на меня в 93-м уже многие московские бандиты зуб точили конкретно, да и мент мой предупреждал, что вот-вот брать собираются. Ну мы напоследок ювелирку бомбанули, и я на следующий день прямиком на Новинский бульвар [36]. Улыбнулся им широко всеми железными тюремными зубами, говорю: вам не кажется, что Америка мне кое-что задолжала?
 – Америкосы удивились, наверное?
 – Хрен там! Говорят так нагло: по нашим данным, Ивана Александрова казнили 10 лет назад. Я им: а по моим данным – ещё нет. Они: оставьте, пожалуйста, свой телефон, мы всё выясним и перезвоним. Той же ночью звонят: Ваня, мы выяснили – вам в Москве оставаться нельзя. Если хотите жить в Америке, у вас три часа времени. Возьмите только то, что можно нести в руках и, если хотите, жену. Я собрал два чемодана: бабло, ювелирку, на жену спящую посмотрел – и чего-то жалко будить стало. Заехал за Танькой-любовницей, а меньше чем через сутки уже в этот дом входили... О! А вот, кстати, и она!
 Дверь дома распахнулась и, протолкнув вперёд двух маленьких детей, на пороге возникла статная молодая женщина с матрёшечно-румяными щеками.
 – Русская красавица! – торжественно возвестил Ваня и тут же зловеще поинтересовался: – Ты где, сука, шлялась?
 Та без удивления скользнула взглядом по нашим опухшим физиономиям и ответила с очаровательным масковским выговором: – Где нада! Что я тут с детьми в темнате далжна сидеть, сматреть как вы водку пьёте?
 В руке Вани откуда-то возник блестящий пистолет, который я сначала принял за игрушечный. – А я тебе, сука, сколько раз говорил: всегда сообщать мне, где ты? Я тебя сколько раз должен предупреждать, что ты доиграешься? – Ваня поднял пистолет.
 Татьяна равнодушно посмотрела на оружие. – Да хватит уже пулять! Вон, весь дом в дырках – самаму-ж затыкать патом...
 Её фразу прервали два резких хлопка. Не веря глазам, я смотрел, как огромное стекло раздвижной двери на веранду, пробитое двумя пулями, медленно покрывается расползающимися в разные стороны паутинами трещин, грозно выгибаясь в сторону притихших детей.
 Не успев ничего подумать, я рванулся вперёд и кулаком вышиб наружу нависающую стеклянную массу, которая обрушилась на пол открытой веранды с лавиноподобным грохотом.
 Наступила тишина. По-прежнему ничего не понимая, я переводил взгляд с грозного Ивана, на совершенно бесстрастную Татьяну, потом на испуганно шмыгающих носами детей, потом на свою окровавленную руку.
 – Спасибо, братиша, – тихо прошелестел Ваня. – Ты моих детишек спас. А эту суку я когда-нибудь всё же пристрелю!
 Татьяна, приподняв застывших детей за шкирки, направила их к лестнице: – Идите наверх! – пропела она. – А вы убирайте теперь здесь, всё до паследнего асколочка. И стекло вставляйте – не май месяц!



 – ...А вот ещё одна история, Вань. Болтается наш Ан-22 в Ливии в зоне ожидания [37], а горючка уже на исходе...
 Мы снова сидели на той же кухне со "Смирновым", уже которую ночь напролёт, с единственной лишь разницей, что теперь на ней горел уютный приглушённый свет – Ваня получил от ЦРУ своё месячное пособие и наконец-то заплатил за электричество.
 – Так, братиша, – внезапно прервал он меня, вставая. – Пора делом заняться, а то мы с тобой до бесконечности воспоминания тереть будем. Поехали в казино!
 Я удивлённо поднял брови: – В такое время?
 – Это самое лучшее время, – уверенно заявил Иван. – Они под утро уже устают, и не такие бдительные. Может и не узнают меня...
 – И что если узнают? – ещё больше удивился я.
 – Не пустят, – коротко объяснил он. – Я у них в чёрном списке. Он грязно выругался. – Пидорасы, я там тыщ пятьдесят баксов просадил и "Ролекс" настоящий, а они меня после одного скандала туда теперь даже не впускают.
 – А что случилось?
 – Да выдал одному мудаку из секьюрити пи***лей – он меня вздумал учить, как можно играть, а как нельзя. Я знаю беспроигрышный вариант игры в рулетку, так он заявил, что это запрещено. Пришлось показать ему, что с такими советчиками делают.
 – Что за вариант? – заинтересовался я.
 – Поехали, по дороге объясню. У тебя есть чего надеть? Возьми мою чёрную рубашку, она мне сильно мала, тебе впору будет. Машину ты поведёшь – у меня права давно отобрали, менты пасут безбожно.
 – Вань, да мы же выпили до фига – как я поведу? – запротестовал я.
 – Я за всё отвечаю, – коротко и жёстко бросил Иван, и стало понятно, что спорить бессмысленно.

 – Значит слушай внимательно, – инструктировал он меня в машине. – По теории вероятности слишком долго выпадать подряд только красное или только чёрное не может. Схема простая: ставишь все время на один цвет, и если проигрываешь – каждый раз удваиваешь ставку. Поставил на чёрное сотку, проиграл, ставь снова на чёрное, только уже двести. Снова проиграл – ставь опять на чёрное четыреста, потом восемьсот, но зато когда наконец повезёт – отыгрываешь всё и кучу бабок в придачу. После этого сразу надо уходить, потому как по той же теории вероятности, чем дольше ты играешь – тем больше у тебя шансов проиграть.
 Имей в виду: у нас сейчас денег не много, поэтому задача – выиграть на месячный паёк "Смирнова", а настоящие бабки мы с тобой на другом заработаем.
 – Понял, – нетрезвым голосом отозвался я. От хронического перепоя и усталости, в мягко несущейся машине меня начало развозить.

 В ту ночь, однако, нашим планам сбыться оказалось не суждено. Едва мы уселись за рулеточный стол и заказали по джину с тоником, как к Ивану сзади подошли два крепкотелых охранника. – Будьте любезны, сэр, пройдёмте с нами, – вежливо предложил один.
 – Куда? – не оборачиваясь, поинтересовался Ваня.
 – Вам нельзя здесь находиться, сэр, – менее вежливо пояснил второй.
 Так же, не оборачиваясь, Ваня через плечо выплеснул ему в лицо свой джин.
 Спустя несколько секунд дружная толпа мгновенно набежавших секьюрити бесцеремонно вытолкала нас из дверей заведения. Как оказалось, несмотря на поздний час, бдительности они вовсе не утратили.
 – Суки! Жалко, пистолет с собой не взял! – отряхивая чёрный бархатный пиджак, мрачно посетовал Иван. А то бы они у меня сейчас все по полу ползали, прощения просили.
 – А потом опять в тюрьму? – спросил я. – Дорогая цена за такое сомнительное удовольствие.
 Иван презрительно усмехнулся. – Меня в Штатах в тюрьму посадить – надо сильно постараться. Знаешь сколько я здесь людей калеками сделал? ЦРУ всё отмазало – они себя до сих в большом долгу передо мной считают, вот только машину водить запретили: знают, что я трезвым за руль не сажусь.

 Но и на этом наши ночные неприятности не закончились. Разогнавшись под задорного Шуфутинского по пустынному хайвэю, я слишком поздно заметил нужный поворот и чрезмерно резко вывернул руль. Тяжёлый "Линкольн" понесло по мокрому асфальту на огромное дерево и, уходя от страшного столкновения, я крутанул баранку в обратную сторону. Машину сбросило в кювет, и едва не перевернувшись, она воткнулась правым крылом в торчащий из травы пень.
 Непристёгнутого Ивана швырнуло на лобовое стекло, но взорвавшийся от удара мешок безопасности откинул его назад, прижав к сиденью.
 Оглушённый ударом, я сидел, стиснутый ремнями. Из-под покорёженного капота валил белый пар, кабина была наполнена удушливым дымом. Иван лежал окровавленным лицом на мешке совсем неподвижно.
 «Блин! Что теперь делать?!» понеслись вприпрыжку мысли у меня в мозгу. Ваню надо срочно в скорую, но как отсюда выбраться? Телефон не работает, не оплачен. Полицию дожидаться – может быть поздно, да и нельзя: Ваню отвезут в госпиталь, а меня – прямиком в депортационную тюрьму. То-то хабаровские бандюки обрадуются...
 Я выбрался из машины и огляделся. Тёмная дорога была совершенно пуста, первые автомобили начнут появляться только часа через два. Вдали, километрах в двух светились огоньки какого-то жилья. Больше делать ничего не оставалось, и взглянув напоследок на недвижимого Ваню, я побежал по хайвэю, стараясь не сбить дыхания.
 Мне показалось, что так резво я не бегал даже на кроссах в Лефортовском парке. Через несколько минут я стоял, пытаясь поскорее отдышаться, перед крайним домиком с тёмными окнами. Мысленно призвав в помощь Господа, я громко постучал.
 Дверь тут же отворилась, будто за ней меня всю ночь поджидали. Заспанный американец в пижаме с удивлением взирал на меня.
 – Извините, – начал я, изо-всех сил стараясь производить интеллигентное впечатление, – У нас сломалась машина, а телефон разрядился. Вы не позволите позвонить от вас?
 – Сейчас, я вызову полицию, – буркнул американец. – Где ваша машина?
 – Нет, пожалуйста, не надо полицию! – взмолился я. – Видите ли, мы не совсем трезвы, – пришлось пояснить, скромно потупившись.
 Мужик окинул меня ещё более любопытным взором и широко распахнул дверь: – Входите, телефон тут, на столике. – Он включил неяркий свет.
 Проходя мимо большого зеркала, я бросил на себя беглый взгляд и поразился. Боже мой, и это – Америка, про которую рассказывают, будто здесь боятся открывать двери соседям?! А как насчёт нетрезвого незнакомца в чёрной рубахе в 4 часа ночи, со странным акцентом и с окровавленным лицом?! Видимо, тоже обо что-то покорябался...
 Я торопливо набрал Ванин домашний номер. – Аалё, – послышался сонный голос Татьяны.
 – Таня, мы попали в аварию, Иван, по-моему, серьёзно ранен! – выпалил я. – Ты можешь срочно приехать?
 – Харашо, – зевнув, невозмутимо ответила она. – Вы где?

 Я с невольным содроганием медленно открыл дверцу с Ваниной стороны. Вместе с густым перегаром меня обдало не менее сочным храпом.
 – Да он спит проста, – прокомментировала Татьяна из-за моего плеча. – Ну вы и напились апять!

 – Да, братиша, одним шрамом больше ты мне сделал! – жизнерадостно сообщил Иван, разглядывая в зеркало кривые царапины на своей физиономии.
 Виновато опустив голову, я промолчал.
 – И машину уделал не слабо, – продолжал он так же весело. – Ремонт штук в 15 обойдётся.
 – Извини, – поднял я голову. – Но я ведь предупреждал...
 – Да брось, братишка, это всё ерунда! – перебил он меня. – А мы на этом ещё заработаем. И знаешь как?
 – Как? – с облегчением удивился я.
 Ваня с заговорщическим видом щёлкнул красной пробкой "Смирнова".
 – Страховая компания согласилась чек за ремонт напрямую мне выслать. А мы ремонтникам раза в два меньше заплатим, – объяснил он, разливая водку по рюмкам. – Если вообще заплатим... – добавил он, задумчиво. – Ну да ладно, давай лучше Кузю помянем.
 – Какого Кузю? – не сразу понял я.
 – Владивостоцкого. Кузнецов Толян, ты же должен знать, он там один из основных был. Завалили вчера. Снайпер, на выходе из казино. А ведь он у меня тут во дворике травку косил всего три месяца назад...
 Этого Кузю я знал хорошо, правда, к счастью, лишь по телефону. Помню, как он орал на меня словно помешанный за то, что его жене не понравилась какая-то мелочь во время тура по Израилю. Витя Хван потом жёстко объяснил ему, почему на его бизнесменов нельзя ругаться матом.
 – Да, твои ребята круче оказались, чем я думал, – уважительно заметил Ваня. – По моим расчётам, следующим Блондин должен был идти. Но пока прячется где-то.
 Подняв рюмку, я не смог сдержать противной дрожи в руках. Боже, сколько уже смертей из-за меня, и сколько ещё будет... А когда моя очередь – лишь вопрос времени.
 – Знаешь, Вань, поеду-ка я в Хабаровск, – сипло сказал я, опуская водку. – Чего мне здесь сидеть, ждать? Один хрен, в жизни уже ничего не осталось...
 На моё плечо тяжело легла Ванина рука. – И думать забудь, братиша! – внушительно сказал он, резко встряхивая для пущей убедительности. – Чего ты разнюнился? Во-первых, ты уже ничего там не изменишь – только одним трупом больше станет. Во-вторых, это и без тебя давно назревало: поверь, им там кроме твоих бабок тоже есть что делить. Ну а в третьих – ты мне здесь должен помочь, братишка. Есть у меня один план, и без такого боевого товарища как ты, не обойтись.
 Я подавленно молчал.
 Иван с силой тряхнул меня ещё раз: – Ты понял, что я сказал? – неожиданно хищно прошипел он. – Дело будет очень большое, но я должен быть уверен в том, кого беру с собой!
 Я с удивлением вскинул на него глаза. Видимо, почувствовав, что пережимает, он отпустил плечо и снова перешёл на свой ласковый шелест: – Поможешь мне, братиша? Ну а для начала надо машиной заняться, которую ты грохнул.



 Ваня ещё раз обошёл лоснящийся чёрным блеском "Линкольн". Русские ребята из неприметного автосервиса на окраине Сиэтла поработали на совесть: машина выглядела совершенно как новенькая. – Радиатор поменяли? – озабоченно спросил он у суетящегося вокруг нас хозяина мастерской.
 – Конечно, Вань, новый поставили – всё как договаривались, даже больше. – Тот торопливо открыл капот и принялся подробно перечислять сделанную работу: – ...Фары обе, чтоб не отличались, термостат, все ремни заодно, аккумулятор тоже заменить пришлось...
 – Ключи дай, – перебил его Ваня.
 Двигатель завёлся даже не вздрогнув, практически бесшумно. Иван медленно вылез из машины и захлопнул капот. – Ну что я могу сказать? – ласково начал он. – Машину вы мне испортили.
 Хозяин дёрнулся как от удара током. – Ты что, Вань? – недоверчиво спросил он. – Ребята трахались трое суток, торопились, как ты просил, и всего-то за 10 штук! С тебя в другом месте все 15 бы слупили...
 – Каких ещё десять? – тихо переспросил Иван. – Ты мне спасибо сказать должен, что счёт тебе не выставляю за такую работу.
 – Да что не так в нашей работе?! – взвился мастеровой.
 Иван внимательно и долго смотрел на него в упор: – Ты на краску погляди, – сказал он наконец, указывая на безупречно блестящий изгиб крыла "Линкольна".
 – Ну, гляжу! И что?
 – Оттенок не тот, – ровно пояснил Ваня и кивнул мне: – Поехали.
 – Ах оттенок! – прошептал ремонтник и резко свистнул.
 Из тёмного проёма мастерской угрожающе выплыли трое или четверо молодых парней в комбинезонах с монтировками в руках.
 – Вань, давай лучше восемь штук по-хорошему, – попросил хозяин.
 Иван неприметно повёл глазами, я достал из кармана руку, сжимающую пистолет, и направил его вверх.
 Ребята нерешительно остановились. – Люди, да вы что? – жалобно заныл хозяин. – Ну если что не нравится – переделаем, но вы хотя бы за запчасти заплатите...
 Ваня ещё раз кивнул мне, и с непроницаемо дебильным лицом я нажал на спусковой крючок. Эхо выстрела гулко отозвалось под крышей мастерской. Ребята побросали монтировки и с перепуганными лицами попятились назад.
 Иван по-хозяйски обошёл машину и уселся на переднее пассажирское сиденье. – Поехали! – коротко повторил он мне, и опустив стекло, бросил застывшему ремонтнику: – И не вздумай в полицию звонить – они только рады будут узнать, что ты за нал работаешь и налоги приютившей тебя стране не платишь. Ну, а если кто другой обижать вас будет – знаешь, где меня найти.

 Всю дорогу домой я подавленно молчал. Иван же наоборот сделался очень возбуждён и разговорчив. – Ну молодец, братиша! – повторял он, похлопывая меня по плечу. – Профессионально себя держал, настоящий боевой офицер! Можно сказать, свой косяк с машиной отработал.
 Болезненно покривившись, он дотронулся до всё ещё свежей ссадины на своём лице. – Так ты понял теперь, почему русские бизнесы здесь можно ощипывать? Они практически все за нал стараются работать, рыло в пуху, и поэтому сразу ссут, ежели чего. Американцы тут же в ментовку бы позвонили – с ними такие штуки уже давно не проходят.
 Стиснув зубы, я молча сжимал руль.
 – Ещё случай тебе расскажу: один известный тебе деятель занял у местного русского бизнесмена 30 штук, а отдавать – жаба задавила. Пришёл ко мне: «Ваня, помоги бабки отбить!» Я справки навёл грамотно, всё как в разведке учили, и нарыл, что бизнес в основном по налу делается, а эти суки налогов не платят, во дворце живут, да ещё фудстемпы на бесплатные продукты получают! У голодных негритянских детишек отрывают.
 Ну я подъезжаю к ним во дворец, документы нарытые на стол кладу и вежливо говорю: «Вот что, ребята, или вы забываете об этих тридцати килобаксах, или эти бумажки завтра в налоговой лежат.» Всё аккуратно, без стрельбы и наездов, но они так очканули, что сразу то ли бизнес закрыли, то ли в другой штат уехали – только их рекламы в газетах больше не вижу.
 – Ты прямо Робин-Гуд, Вань, – насмешливо процедил я.
 – Робин-Гуд, – спокойно подтвердил он, и вдруг внезапно выйдя из себя, заорал точно бешеный: – Да дай ты ему в жопу! Что он тут тащится перед тобой?! – и яростно заколотил по клаксону, сигналя неспешно едущему перед нами "Фольксвагену". Тот испуганно вильнул на обочину.

 В ту ночь, вернее как обычно лишь под утро добравшись до своей кровати, я долго не мог заснуть. Несмотря на почти бессознательное от водки состояние, где-то в мозжечке колотилась изумлённая мысль: ну и в кого же ты превращаешься, слепо плывя по извилинам лабиринта своей судьбы?!
 Ладно, пусть сегодняшнее можно счесть мальчишеской игрой, но ведь по сути это натуральный бандитизм. А если б ребята не зассали? Ты что, стал бы в людей стрелять?! Конечно нет, но тогда получил бы монтировкой по башке. Или менты оказались вдруг поблизости? Неужели пророческой оказывается столь возмущавшая меня в детстве присказка любимой бабули: от сумы, да от тюрьмы не зарекайся…
 Я всегда зарекался. Мне казалось невероятным, что будучи умным и трудолюбивым человеком, можно оказаться бедным, а уж о тюрьме и говорить нечего! Однако «до сумы» я уже дошёл, не имея за душой ничего, кроме сводящих с ума долгов, а теперь вот и тюрьма забрезжила…



 – Ну что, братиша, пора нам твоими документами заняться, – за вечерним «Смирновым» заговорил Ваня. – Без этого нам серьёзных дел не сделать – ты вон без прав машину водишь, виза просрочена. Не ровен час, влетим по какой-нибудь фигне – тебя депортируют сразу, без разговоров.
 – Да как ими можно заняться? – безнадежно махнул я рукой. – Какие у меня основания? Не буду же я придумывать, что, мол, педик, и будто меня в России угнетают.
 – Ну, в интересах дела и такое можно сказать, – рассудительно заметил Ваня, – Но это на крайняк. А главное основание у тебя – это то, что ты со мной, а я здесь многое могу. Завтра позвоню одному солидному человеку: встретимся, побеседуем. Я ему всего рассказывать не буду, конечно, но легенда такая, что ты – мой бывший коллега по конторе, и нужен мне здесь для связи и разработки людей из местной русской диаспоры, которые их интересуют.
 – Вань, ты что меня стукачом тут пристроить собираешься? – возмутился я. – Никогда им не был, как меня ни гнули, а сейчас и тем более не стану.
 – Если обратно в Хабаровск не хочешь, то и стукачом поработаешь, – жёстко сказал Иван, глядя мне в глаза. Его удивительный взгляд мог моментально менять выражение: из простецки-добродушного, даже глуповатого, вдруг становясь ледяным и хирургически острым, пронизывающим тебя насквозь.
 Я тряхнул головой, силясь избавиться от этого гипноза. – Вот что, Иван, – сказал я вставая. Родиной меня не пугай. В Хабаровск – значит в Хабаровск. Я здесь ничего не забыл, и терять мне нечего – и так всё потерял, и вообще для себя уже умер. Спасибо за приют, за общие воспоминания...
 – Да погоди, братиша, что ты раскипятился! – остановил он мою пафосную речь обезоруживающей улыбкой, вновь колдовски обращаясь в мягкого домашнего кота. – Это же всё для легенды, никому ты ничего делать не должен, а на самом деле мы с тобой проведём одну очень серьёзную операцию, и если она у нас получится – мы оба будем в полном шоколаде! Присядь, давай-ка лучше выпьем за успех нашего совместного дела...
 – В чьих интересах эта операция? Ты вообще, Ваня, кто? ГРУ, ЦРУ, ФБР, бандит? – поинтересовался я, продолжая стоять.
 Он смотрел на меня с добрейшей улыбкой. – Я – твой брат. И ты своему брату должен верить. А операция эта – в наших с тобой интересах. Станем независимыми людьми и будем жить, где захотим. Мне тоже эта Америка на край не упала! Временный этап. А с деньгами везде хорошо.
 – Кто ты, Ваня? – повторил я, обессиленно опускаясь на стул
 – О, братишка, – промурлыкал он, наливая. – Я такую многослойную игру веду – ты и представить себе не можешь! Придёт время, всё тебе расскажу, а пока – займёмся твоими документами.

 Уже битый час я сидел в холле гостиницы «Холидэй Инн», издалека наблюдая, как Ваня в чёрном кожаном плаще беседует, уверенно жестикулируя, с серьёзного вида господином, прогуливаясь с ним вдоль длинного гостиничного фойе. Наконец, когда они оба посмотрели в мою сторону, я встал и направился к ним, прихрамывая и потирая отсиженную ногу. Господин окинул меня цепким взглядом и повернулся к Ване. – О’кей, всё сделаем, – негромко сказал он, и не попрощавшись, мгновенно растворился в выходящей из отеля шумной толпе.
 Я вопросительно взглянул на Ваню. – Всё прекрасно, братиша! – радостно заговорил он и похлопал меня по плечу. – Грин-карту они, конечно, сразу не дадут, но разрешение на жительство и на работу будет. Называется Advanced Parole. Готовься сдавать экзамен на права!
 «Боже мой!» подумал я. «Как всё просто. Я-то думал, что такие дела по блату только в России, да в Китае делаются. А ведь люди годами через адвокатов эти вопросы решают!»
 Тогда я и представить не мог, что до получения грин-карты мне остаётся долгих шестнадцать лет.

 Вечером мы потащились к очередному бредовому персонажу из числа Ваниных знакомцев.
 Полурехнувшийся старик Аримов, именовавший себя внуком Колчака, хотя по родословной он был официальным потомком его соратника, адмирала Тимирёва, изъяснялся по-русски гораздо хуже, чем на английском или китайском, поскольку родился в Харбине, в котором дед его, геройский флотоводец, водил прогулочный колёсный пароходик по Сунгари. После прихода Мао Цзэдуна и гибели недоистреблённой большевиками семьи, Аримов умудрился перебраться в Японию, где за несколько лет прокутил остатки фамильного состояния на гейшах и скачках, и на последние деньги перекочевал в Америку.
 Тут дела его дивным образом пошли в гору, и он какое-то время даже процветал в амплуа знатного конезаводчика и совладельца ипподрома, но потом из-за безудержного алкоголизма опустился на дно и после нескольких громких дебошей затих, живя теперь в скромном домике в предместье Сиэтла. У старика было 15 или 16 арестов за вождение в пьяном виде, причём последний из них случился в результате попытки допрыгнуть на мчащемся автомобиле с причала до уже отчалившего парома.
 Сейчас у дома Аримова ежедневно дежурила полицейская машина, начиная с шести вечера, поскольку менты знали, что этот crazy Russian начинает пить не раньше данного часа, разбавляя водку водой со льдом, и постепенно уменьшая содержание воды и льда.
 У Вани с ним были какие-то мутные дела, в которые они меня не посвящали. Старик был заносчив и скандален, со мной общался исключительно по-китайски, и это, впрочем, было вполне резонно, поскольку так я понимал его гораздо лучше, несмотря на то, что речь Аримова была густо пересыпана диалектными матерными словами.
 – Ты сегодня ни хера не пьёшь, – безапелляционно заявил он мне, открывая дверь. – У меня по плану биллиард – нам нужен designated driver [38].
 Для меня, уже смертельно изморенного непрерывными возлияниями с Иваном, это было весьма кстати, но почему-то выпить от этого хамского запрета захотелось с невероятной силой.
 Старик напялил свою драную соломенную шляпу, сквозь дыры которой живописно свисали клочки засохшей травы, и мы направились в ближайшую, насквозь прокуренную таверну с затёртыми до проплешин биллиардными столами. Сидя у бара и медленно потягивая какое-то лёгкое пиво, больше напоминающее охлаждённую мочу, я без интереса наблюдал, как Аримов и Ваня с возрастающим азартом колотят киями по щербатым шарам, громогласно комментируя каждый удар и время от времени срываясь в яростные переругивания. Жульничали беззастенчиво оба.
 Скандал, как само собой разумеющееся, не заставил долго себя ожидать. Похотливый старикан давно уже масляно поглядывал на пышногрудую хозяйку таверны, трудолюбиво протиравшую посуду за стойкой, и когда после очередного дикого Ваниного удара со стола вылетели сразу два шара, не преминул воспользоваться поводом. Игриво перекатывая в ладони оба шарика, он с похабной ухмылкой обратился к барменше: – Может ты и мои шары потрёшь [39], красавица?
 Смерив старика презрительным взглядом, та не отвечая исчезла в подсобке, откуда тут же вразвалку выдвинулся бородатый хозяин и свирепо уставился на игроков. На Ваню так смотреть не рекомендовалось. Промахнувшись по шару, он яростно швырнул кий прямо под ноги хозяину.
 – А ну – вон отсюда! – взревел тот, и шумная таверна моментально затихла.
 – Это почему? – смиренно поинтересовался Ваня.
 – Вы…! Вы… мой инвентарь портите!!!
 В тишине Иван поднял кий с пола и встал перед бородачом. – Твой сраный инвентарь, – с чувством начал он, – Годится только для того, чтобы ковыряться в твоей сраной жопе!
 Огреть хозяина кием ему удалось всего раза два, поскольку негодующая толпа завсегдатаев таверны за несколько секунд вымела нас из заведения.
 За захлопнувшимися с треском дверями старик с достоинством напялил выброшенную вслед за ним видавшую виды шляпу и довольно хмыкнул: – Ну ладно, сегодня не дала, зато за дринки ничего не заплатили!
 Однако Ивану такая компенсация показалась недостаточной. – Я ему покажу, пидорасу! – прошипел он, откуда-то извлекая хищно блеснувший зуб узкого ножа.
 – Перестань, Ваня! – попытался остановить его я.
 – Спокойно, братиша, – урезонил он меня. – Я об этого бородатого козла перо пачкать не собираюсь.
 Обойдя таверну, Иван подошёл к стоящему на хозяйской парковке траку [40] и сноровисто вспорол ему все четыре колеса. Тяжелая машина с усталым шипением просела на обода. – Пусть теперь поездит, гондон! Давай в другую таверну, – обратился он к Аримову. – Я тебя в пятый раз сегодня сделать должен!
 – Какой пятый?! – взвился старик. – Счёт семь-три в мою пользу!
 Они опять яростно заспорили, но выявить чемпиона по биллиарду в тот вечер так и не удалось. На парковку, рассыпая красно-голубые искры, въехали одна за другой три полицейские машины.
 – Вот суки! – прошептал Ваня, незаметным движением отбрасывая нож далеко в сторону. – Вызвали всё-таки…
 Нас ослепило сразу несколько фар. – Встать на колени! Руки за голову! – раздался громкий окрик. Прищурившись, я различил в бликах лучей силуэты трёх целящихся в нас полисменов.
 Недобро усмехнувшись, Иван величественно, словно монарх в церкви, опустился на колени. Мы со стариком покорно встали рядом.

 Ночь мы провели в полицейском участке. Под утро к нам в камеру втолкнули компанию коренастых, похожих друг на друга мексиканцев. – А ну пошли на хер отсюда! – взревел пробудившийся не в духе Иван, когда они принялись устраиваться на нары в его ногах. – Все шконки заняты, глаза прочистить тебе что ли?!
 Мексы бодро заколотили в железную дверь, призывая ментов на помощь.
 Утром Ваня наконец куда-то дозвонился, и мрачные молчаливые полицейские почти тут же отвезли нас домой. Ванин «Линкольн» уже стоял у крыльца его дома.



 – Ну вот, братиша, ты же видишь, что я здесь не хер собачий, – начал вечернюю беседу после долгого дневного сна Иван, отточенными движениями разливая водку. – На моих документах штамп стоит: «В интересах Правительства Соединённых Штатов» – ты понимаешь, что это значит? – он самодовольно усмехнулся. – Но такая лафа вечно продолжаться не будет, поэтому этим надо поскорее воспользоваться.
 Он достал из холодильника упаковку розовой колбасы «болонья», которую почему-то именовал «наркомовской».
 – Теперь слушай меня внимательно, – тихо заговорил он после первой рюмки. – Есть тут один сладкий перец из Владивостока, он за последние годы сильно поднялся на рыбе, вырос прямо как гриб…
 При слове «рыба» меня непроизвольно покоробило. Ваня понял это по-своему и усмехнулся. – Вот-вот, мудак каких мало. Представь: купил себе лимузин и сам же за рулём разъезжает, да ещё возмущается, когда ему почтения не оказывают: даже невдомёк лоху, что здесь солидные люди сами свои лимузины не водят, а его просто за шофёра принимают!
 Короче, я его давно уже разрабатываю. ФБР им очень интересуется, подозревает, что миллионы не совсем чистые, я делаю вид, будто им помогаю, а на самом деле – они мне. Он, сука, осторожный и хитрый как лис – все следы прячет, не подкопаешься. Я дружбу завёл с некоторыми людьми из его фирмы, без мыла в жопу влез – бухаем вместе иногда, барбекю, все дела. Обиженные всегда и везде есть, на этом тонко играть можно. По крохам, кусочкам удалось многое о нём выяснить. На той стороне во Владике мне Кузя помогал, Царство ему небесное, так что тоже кое-чего раздобыть удалось. Но настоящих доказательств нет – поэтому я с другой стороны зашёл.
 Жена у него молодая – сучка та ещё, и е*ливая страшно. Она мало чего знает, но его ненавидит по полной. Я её трахаю изредка, но зато так, что она со мной хоть сейчас на край света убежать готова, только на хер она мне такая сдалась. У меня на неё встаёт, лишь когда о бабках её мужа подумаю. – Он поморщился: – Но и с ней не всё так просто. У них prenuptial agreement, знаешь, что это такое?
 – Брачный контракт?
 – Вот именно. По нему, если они разводятся, ей практически ничего не достанется, и она это прекрасно знает, поэтому в любую позу перед ним вставать готова. Она была бы, конечно, рада его просто замочить, но этот козёл составил такое завещание, что все бабки его старой семье в России остаются.
 Ваня многозначительно помолчал. – А теперь слушай внимательно: он хитрый, осмотрительный, но при этом страшный ссыкун – его можно на понты взять. Однако поскольку документального компромата на него почти нет, остаётся одно: нам придётся его украсть и пугануть по-взрослому, чтобы он не просто за бабки, а за шкуру свою испугался.
 Я потряс головой, не веря тому, что слышу, но Ваня, словно не замечая моего ошеломлённого состояния, увлечённо продолжал:
 – Действовать надо так, чтобы в ментовку не сразу заявили, но это я тоже продумал. Все его привычки, маршруты, расписания изучил досконально. Взять его нужно будет по дороге в Россию, чтобы скоро не хватились. Он часто на Камчатку, Сахалин мотается – оттуда связь плохая, здесь никто поначалу ничего не заподозрит. В списках пассажиров «Аэрофлота» он числится будет, я позабочусь. То есть улетел человек – и всё…
 – Вань, ты соображаешь, чего говоришь? – не выдержал я, очнувшись от вкрадчивого морока. – Ну, украдёшь его – и куда девать?
 – Грамотный вопрос, но ответ имеется. – Он торжествующе усмехнулся и ещё больше понизил голос. – У меня под домом есть подвал – бывший хозяин бомбоубежище оборудовал. О нём кроме тебя не знает вообще никто, даже Танька.
 Он мечтательно прищурился: – Я его усовершенствовал, так что места лучше не придумаешь. Уж как тюрьмы устроены я-то хорошо знаю. Подвал проверенный, в нём уже сидел тип один... Там же вместе с Кузей в четыре руки и закопали, – добавил он со сладкой улыбкой. – Так что если надо будет этого хмыря дополнительно пугануть – откопаем для острастки, предъявим…
 Меня передёрнуло.
 – У нас дней пять будет, не больше, – безжалостно продолжал Иван. – За это время нам нужно его заставить расторгнуть брачный договор и подписать новое завещание. Нотариус, который все документы подготовит и прошлым годом оформит, чтоб без подозрений, у меня есть. Сам он не знает ничего, просто отстегнём несколько штук за регистрацию – ему для полного счастья больше и не надо.
 – Ну а потом что ты с перцем делать собираешься? – спросил я плохо двигающимися губами.
 – А что, ты думаешь, мы его отпустим, когда он завещание переделает? Нет, братиша, он нас вложит тут же, в этом я не сомневаюсь. Поэтому грохнуть придётся однозначно.
 Я сидел точно оглушённый, и до меня с запозданием доходил смысл слов, произносимых Иваном:
 -…Ну а если вдруг что-то не так пойдёт – у нас на всякий случай правдоподобная отмазка есть: пытались раздобыть улики для ФБР, но перестарались немного. В это поверят – они все знают, что я сумасшедший.
 Как видишь, я всё уже продумал и подготовил – от тебя нужна лишь офицерская твёрдость и крепкие нервы. От всего, что заработаем – тебе одна треть, а это несколько лимонов, не меньше. Ну что, идёшь со мной, брат?
 Он проницательно смотрел мне в глаза.
 Я ещё раз тряхнул головой. Мысли вдруг обрели неестественную резкость. Я совершенно отчётливо осознавал, что от того, чего я сейчас скажу, зависит моя судьба. Оставить в живых человека, который знает о его столь детально выпестованном плане и не повязан участием в нём, он не сможет. Но сказав «да», я тоже подпишу себе приговор, тут сомневаться нечего. В его подвале места ещё много, и неизвестно на каком этапе операции он планирует меня там закопать…
 Стараясь чтобы не дрожала рука, я потянулся к бутылке. – Тут ещё надо много думать, Ваня, – проговорил я глубокомысленно. – В твоей схеме есть тонкие места. Вот, например: даже если «Аэрофлот» зарегистрирует его на рейс, он же не пройдёт паспортного контроля, а значит не будет считаться улетевшим из США…
 Я налил нам обоим по пол-рюмки. Всё, хватит уже напиваться – тут начинаются нешуточные игры…
 – Ну и более серьёзные вещи. Во-первых, Вань, ты уверен, что для официального расторжения контракта достаточно одного только нотариального заверения? Во-вторых, попав в подвал, он ведь будет прекрасно понимать, что после подписания документов его оттуда живым уже не выпустят – на кой ему тогда выполнять эти требования?
 Иван долго и пристально исподлобья рассматривал меня и вдруг неожиданно скрипуче рассмеялся. – Эх, братиша, ну ты даёшь! Да ведь я же тебя просто проверял! Ты и вправду подумал, что я такое могу затеять? – Он покровительственно похлопал меня по плечу. – А ты не прост и соображаешь быстро! – посмеиваясь, но с подчёркнутым уважением добавил он, однако я не понял, какой смысл был вложен им в эти слова.

 Остаток ночи опять получился бессонным. Я лежал с шумевшей от скачущих мыслей головой и смотрел в смутно белеющий потолок. Вот и ещё один шаг во тьму. За свою жизнь я получал немало неожиданных предложений, но чтобы так запросто, без обиняков быть приглашённым в клуб убийц – такое происходило впервые.
 Было ясно, что от Вани мне теперь так просто уже не отделаться, однако в любом случае уходить из этого дома надо было как можно скорее, при первой же возможности.



 Ждать этого момента пришлось совсем недолго.
 Через несколько дней я сдал экзамен и получил водительские права. Это событие Ваня решил как следует отметить, и Татьяна в связи с этим приготовила по-московски мелко порезанный салат «Оливье» с «наркомовской» колбасой.
 Ваня был возбуждён, пил заметно больше обычного и скоро глаза его заволокло какой-то розоватой пеленой, а речь стала замедленной и высокопарной.
 – Ну вот, братиша, важный шаг мы сделали, – сказал он, хрустя салатом. – Теперь ты будешь спокойно всюду ездить, а это для наших великих планов – просто жизненная необходимость. Меня-то видишь, как подрезали – права отобрали, и любой мент может с ходу в кутузку замести, разбирайся с ними потом!
 – Так у тебя много всяких планов? – полюбопытствовал я.
 – Разумеется, – серьёзно кивнул он. – И все – с твоим непосредственным участием. Так что мы, как боевые офицеры, теперь с тобой кровно повязаны.
 Он дождался, когда Татьяна отправилась на кухню переворачивать вкусно пахнущие котлеты, и придвинулся ко мне: – Скоро мы и Воронина твоего щипанём – у меня на него много серьёзного компромата есть.
 – Так он же, вроде бы, твой друг? – с недоверием спросил я.
 – Это он возомнил, будто я его друг и обязан ему, раз со мной пару раз поделился. А на самом деле, он мне столько должен – у него сейчас и денег таких нет, чтобы рассчитаться. Поэтому пока немного подождём – надо дать ситуации отстояться.
 Я положил вилку. – Вань, а ты не боишься так всех своих друзей растерять?
 Он с пьяным изумлением уставился на меня. – Растерять?! Да куда вы денетесь? Вы все у меня вот где! – прошипел он, поднося к моему лицу крепко сжатый красный кулак.
 Помолчав, я вздохнул и опрокинул в рот заботливо налитую мне до краёв рюмку.
 Ваня внимательно посмотрел на меня и загадочно хмыкнул. Вернулась Татьяна с шипящими котлетами. Глядя, как она заботливо раскладывает их по тарелкам, мне захотелось сказать ей что-то приятное:
 – Тань, слушай, тебе наверное скучно целыми днями дома с детьми, да ещё и с нами. Тут Розенбаум скоро в Сиэтл приезжает – хотите на концерт сходить? А я с детьми посижу.
 – Я с Ваней больше на канцерты не хажу, – меланхолично отозвалась Татьяна. – Мы как-то пашли с ним в Маскве на Шуфутинского. В первом ряду сидели, как парядочные. А патом я аглянуться не успела, а Ваня уже на сцене. К Шуфутинскому падходит, микрофон у него взял и гаварит: «Ты чего, сука, чужие песни паёшь?» Тот убежал сразу, канцерт атменили, а мы полночи в милиции правели. И на хера мне нужны такие канцерты?
 Иван поднял на Татьяну мутные глаза. – А ты что это, дура, здесь жалуешься? Тебе херово жилось со мной в Москве? – Он угрожающе встал. – И потом, сколько раз говорил тебе: в мужские разговоры не влезать! Подала, принесла – пошла вон!
 – Да хватит уже рот затыкать! – безбоязненно отмахнулась она. – Сидите тут, ни хера не делаете, только планы обсуждаете, а дома денег нет…
 Белесые глаза Ивана заволокло кровью. – Я тебе сейчас заткну пасть! – с этим словами он схватил Татьяну за волосы, притянул к себе и сунул ей в рот дуло неизвестно откуда появившегося пистолета. Металл ствола противно лязгнул о зубы, и впервые за всё время я увидел в её расширившихся глазах не просто какие-то эмоции, но самый искренний животный страх.
 – Ты будешь молча слушать, что я тебе говорю, сука, или нет?! – орал Иван нехорошим пьяным голосом, просовывая пистолет всё дальше в глотку.
 Стараясь не совершать резких движений, я сделал шаг к Ване и мягко взял его за локоть: – Погоди, брат! Давай послушаем, что она скажет.
 Моей единственной целью было, чтобы он извлёк ствол из её рта – я прекрасно видел, что пистолет снят с предохранителя. Однако Иван, продолжая тянуть Татьяну за волосы, круто повернулся ко мне и, брызгая слюной, заревел: – А ты что её защищаешь?! Ты её трахаешь что ли? – орал он, уставившись на меня пустыми от бешенства глазами. – Так я и тебя сейчас грохну!
 – Да пошёл ты в жопу, Ваня! – в сердцах сказал я и сел на диван, обняв дрожащих ребятишек.
 – Он сейчас мамку стрельнет! – испуганно зашептал, прижимаясь ко мне, старший пацан.
 – Да нет, ну что ты, они просто играют, – успокоил его я, стараясь загородить им дикую сцену. Ещё не хватало, чтобы они своими глазами видели гибель матери от рук ополоумевшего папани...
 К счастью, Иван неожиданно утихомирился, швырнул пистолет мне под ноги и вразвалку отправился на кухню, откуда послышался хруст скручиваемой пробки. – Извини, брат, – миролюбиво позвал он меня. – Разозлила меня эта сука! Давай-ка лучше выпьем по маленькой.
 Я поднял пистолет и прошёл вслед за ним. – Вот что, Ваня, – тихо произнёс я, кладя оружие на барную стойку. – Меня это всё задолбало. Ты хочешь верить тому, с кем идёшь в серьёзные дела. Я тоже. Но тебе я не верю, и дела эти не мои.
 – Да погоди, братиша, – успокаивающе попытался перебить он меня, но я отодвинул налитую рюмку. – Спасибо за гостеприимство. Надеюсь, за постой я тебе ничего не должен? Мои последние пятьсот баксов вроде бы совместно пропили. А за остальное – премного обязан, рассчитаюсь, но не так, как ты запланировал.
 Он криво ухмыльнулся. – Рассчитаешься, уж в этом не сомневайся. А сейчас – права и Work Permit [41] на стол! Они не твои! – заявил он, глядя на меня всё ещё белесыми то ли от водки, то ли от ненависти глазами.
 Я улыбнулся, постаравшись сделать это в его же иезуитском стиле. – Документы, Ваня, не ты мне выдал, а правительство Соединённых Штатов. Вот оно пусть и отбирает.
 В полной тишине, прерываемой лишь всхлипываниями Татьяны, я спустился вниз с наспех набитым чемоданом и открыл входную дверь. – Спасибо за всё, – ещё раз повторил я на пороге, ни к кому конкретно не обращаясь. – Извините, если что не так.
 Стараясь не убыстрять шаги, я, не оборачиваясь, пошёл прочь от дома по слабо освещённому переулку, ожидая выстрела вслед. Выстрела не последовало.

 Волоча за собой нетяжёлый чемодан, я добрёл до заправки на излучине хайвэев, и с облегчением приметив на стене магазинчика столь уже редкостный здесь телефон-автомат, нащупал в кармане последнюю мелочь. Но кому звонить? Даниловых грузить больше уже нельзя, а для всех остальных полузнакомых людей моё явление будет чересчур нежданным.
 Оставалось надеяться, что Лёша снова в Америке.
 Несмотря на поздний час, голос Алексея прозвучал бодро и как всегда приветливо. Я облегчённо перевёл дух и мысленно, в который уже раз, поблагодарил Господа.
 – Лёш, слушай, тут у меня небольшие проблемы, – сразу перешёл я к делу без лишних рассусоливаний. – Ты не разрешишь пару ночей переночевать в твоём офисе?
 Алексей озадаченно помолчал, потом осторожно поинтересовался: – Мишка, ты не объяснишь, что вообще происходит? Тебя уже два месяца нигде нет, все почему-то о тебе у меня спрашивают. В Хабаровске чёрт знает что творится – пальба, похороны то и дело, в аэропорт не попадёшь! [42] Вчера вон ещё кого-то замочили, кажется Блондина какого-то. Говорят, из автоматов изрешетили, прямо в центре города...
 Я прикрыл глаза. Ванин прогноз ситуации оказался безошибочен.
 – Лёш, я тебе потом всё объясню, а сейчас мне просто негде переночевать. Но если в офисе нельзя – значит нельзя.
 – Да-да, конечно можно, – спохватился он. – А на чём ты спать-то будешь? Офис у меня маленький, там даже дивана нет...
 Я усмехнулся. – Лёш, я старый боевой офицер. Для меня любой пол – кровать.
 – Ладно, всё понял. Сейчас позвоню секьюрити, чтобы он тебя впустил и ключ дал. Эх, хотелось бы увидеться да поговорить, но я утром в Хабаровск улетаю. Тебе деньги-то нужны? Хотя, что я спрашиваю... У меня там в нижнем ящике стола долларов триста должно быть. Тебе что-нибудь в Хабаровске надо?
 – Да нет, Лёш, мне теперь в Хабаровске уже ничего не надо. Хотя, если можно – позвони, пожалуйста, Хвану, и скажи: спасибо. Ничего не объясняй – кто, от кого, просто скажи: «спасибо, Витя», и положи трубку.
 – Хорошо, – удивлённо согласился Лёша. – А кто это – Хван?
 Я усмехнулся. «Эх, Лёша, невинная душа...» – Да так, знакомый один. Запиши, пожалуйста, номер, а потом забудь его. Тебе он ни к чему.

 Заметив вдали свет приближающихся фар, я торопливо вышел на обочину и поднял руку. Машина со скрежетом тормозов остановилась возле меня. Из опустившегося окна выглянул молодой американец, удивлённо посмотрев на мой чемодан:
 – Мэн, ты разве не знаешь, что в Америке никто пассажиров не подвозит, особенно в такое время? Куда тебе?
 Усаживаясь на переднее сиденье, я улыбнулся: – У вас тут какое-то неправильное представление об Америке. Я три раза руку поднимал – все три раза первая же машина останавливалась. Наверное для того, чтобы сказать то же самое, что и ты.
 Он засмеялся. – Только знаешь что! – спохватился я. – Денег у меня с собой нет, но если подождёшь – я тебе вынесу.
 – Да ладно! – махнул он рукой. – Бензин сейчас дешёвый!



 Офис у Лёшки был действительно невелик, но очень функционален, вполне соответствующий его стилю. Судя по количеству столов, кроме него здесь работало не больше трёх человек. Вот умеет же человек не выпендриваться!
 В ящике большого стола действительно оказалось триста с чем-то баксов. Прекрасно, спасибо, на какое-то время хватит, а потом что-нибудь придумаю. Я заглянул за аккуратную перегородку, где на большой тумбе стояли факс и копировальная машина. Отлично, тут и будет моя спальня. Теперь надо было чего-то перекусить. До котлет сегодня дело, увы, не дошло…
 Я вышел из здания, кивнув уже знакомому секьюрити, и не спеша направился было по тихой улочке в поисках какого-нибудь фаст-фуда, как вдруг остановился – чёрт, неплохо было бы купить и бутылочку пива, но без документа ведь не дадут в этой чокнутой Америке, а права в чемодане остались. Вздохнув, я повернул назад.
 Склонившись за перегородкой над чемоданом, я достал оттуда ещё и куртку, без которой на улице было зябко, как внезапно входная дверь заскрипела и, тихо переговариваясь, в офис вошли два человека.
 Я застыл – разговаривали по-русски!
 – ...Поужинать пошёл. Короче, чтобы всё чисто было. И никаких следов на ковре – я потом ещё зайду, проверю.
 «Бандиты!» похолодел я. «Ну ни хрена себе, как же они меня так вычислили? Неужели Лёшка?! Нет, на него это совсем не похоже, да и зачем ему?» Я быстро огляделся, ища что можно использовать как оружие.
 Второй что-то спросил, но из-за сумасшедше колотящегося сердца я не расслышал, что именно. На глаза попался массивный дырокол – не ахти, но больше ничего нет.
 – ...Мочить надо, иначе нельзя, – доносились до меня обрывки беседы.
 Ваня! Ну конечно, его почерк. Но как же оперативно и грамотно! Впрочем, с его ГРУшно-бандитским опытом удивляться ничему не приходится.
 – …В мешок потом и подтаскивай к мусоропроводу – я там заберу.
 Щёлкнула дверь. Слава Богу, второй ушёл! С одним-то я справиться смогу, тем более что он ничего не ожидает. Думают, ужинать ушёл, а я тут! Стоя за тонкой перегородкой, я сжимал в руке тяжёлый дырокол. Едва только появится – бить немедля в правый висок или по затылку – как окажется сподручней.
 Убийца отчего-то не торопился. Я слышал его сопение, какое-то шуршание, шелест целлофана, потом он принялся что-то напевать. Хладнокровный, гад! Главное – не промахнуться с первого раза...
 В этот момент раздался резкий и громкий звук, от которого я подскочил на месте. Это был шум заработавшего пылесоса!
 Не веря ушам, я выглянул из своей засады, держа дырокол в руках. "Убийца", стоя ко мне спиной, пылесосил офис!
 Вот это поворот! Выходит, я только что едва не прикончил одного из русских уборщиков, невинно обсуждавших между собой наведение порядка! Да уж, пообщаешься с Ваней – убийцы за каждым углом мерещиться станут!
 От нервной перегрузки я непроизвольно рассмеялся, но он даже не услышал этого, постепенно приближаясь ко мне спиной. Я похлопал его по плечу. Опрокидывая пылесос, он сиганул вперёд и упал, запутавшись в длинном шнуре и выдернув его из розетки.
 – Сорри, – забормотал он с жутким русским акцентом, загнанно глядя на меня снизу вверх, точно на привидение. – Ай донт кноу... ю хир... [43]
 – Расслабься, брат, – сказал я, облегчённо улыбаясь. – Ты просто не представляешь, как тебе повезло!



Глава 7. АВЕЛЬ

«Духоту сшибает холод, по пшенице пляшет град.
Видно, мир и вправду молод, Авель вправду виноват.»

Арсений Тарковский
 Февраль 1996 года
 Сиэтл, штат Вашингтон



  

Читайте полный текст романа в электронной версии.



Купить книгу в электронном формате - $4.00
Format


ПРИМЕЧАНИЯ


[ 1] ЗАС – засекречивающая аппаратура связи, работающая по принципу разбивания на множественные сегменты исходящего сигнала, беспорядочной трансляции в эфир полученных отрезков и собирания их в единое целое принимающим устройством.
[ 2] КДВО – Командующий дальневосточным округом
[ 3] Кожаное колечко на портупее, служащее для удержания выступающей за пряжку часть ремня
[ 4] Знак об окончании среднего военного училища. Выдавался до начала 70-х годов. Буквы ВУ на нём расшифровывались с военным юмором как «Вроде Учился», «Вечный Узник», «Взводным Умрёшь» и т.п.
[ 5] «Жэньминь жибао» (Ежедневная народная газета) – центральный печатный орган Компартии Китая
[ 6] Маза – блат, знакомство, связи (терминология Военного Института иностранных языков)
[ 7] Маотай – один из лучших и дорогих сортов китайских водок. Крепость – более 50 градусов.
[ 8] Кайваньсяо (кит.) – «открываю шутку» – обязательное выражение, без которого всё сказанное воспринимается китайцами всерьёз.
[ 9] Устойчивое идеоматическое выражение, пословица. В китайском языке обычно состоит из 4-х иероглифов
[10] Вайхуй – инвалютный юань, свободно обмениваемый на конвертируемую валюту по официальному курсу. Имел свободное хождение на китайском рынке практически наравне с обычным юанем. Курс в то время составлял где-то 4.5 за один доллар, т.е. нам одим махом урезали командировочные более чем в 2 раза.
[11] Внутренняя Монголия – автономный район КНР. «Внутренней» её назвали не монголы, а китайцы, поскольку эта административная единица находится внутри Китая, в отличие от «внешней», т.е. суверенной Монгольской Народной Республики. Кстати сказать, по территории Внутренняя Монголия лишь немного уступает «внешней», зато по количеству живущих там монголов почти в 2 раза превосходит МНР.
[12] Китайское выражение «шай тайян» (загорать) – означает просто «подставлять себя солнышку», и вовсе не подразумевает привычного для нас лежания в полуголом виде на палящем солнцепёке. Китайцы ценят белый оттенок кожи куда больше самого красивого загара, и «загорелый» для них означает намеренно перешедший в менее уважаемое сословие человек.
[13] Сайран - искусственное озеро в Алма-Ате, созданное на месте бывшего карьера по добыче строительных материалов.
[14] Адики – кроссовки фирмы «Адидас» (казахский молодёжный сленг)
[15] Шлифты – очки (казахский молодёжный сленг)
[16] Дяу – казахский аналог зомби, одноглазое чудовище. Помню этот полюбившийся с детства персонаж по толстой синей книжке «Казахские народные сказки»
[17] Нан урсын (казахск.) – самая серьёзная клятва
[18] Хоп, хопчики – пока (казахский молодёжный сленг)
[19] Той (казахск.) - пир
[20] Баурсаки – небольшие пончики, жареные во фритюре
[21] Агашка – уважаемый человек
[22] Токал, токалка – младшая жена
[23] Салдакы – шлюха, сучка
[24] Байбише – старшая жена
[25] Страна Утренней Свежести – дословный перевод иероглифического названия Кореи.
[26] Дорогой стриптиз-клуб, одно из первых элитных заведений такого рода в Москве.
[27] Курс рубля к доллару в июне 1995 года составлял около 5000 рублей.
[28] Кочубей – наоборот читается «йебучок».
[29] UW, или ещё короче Ю-Даб – так в Сиэтле называют свой университет (University of Washington).
[30] Zip drive – накопитель электронной информации, хранилище данных.
[31] Курс рубля к доллару в сентябре 1995 года составлял около 4500 рублей.
[32] Независимый польский профсоюз, объединивший массовые антиправительственные силы, которые осуществили мирный демонтаж режима в 80-х годах.
[33] Лидеры оппозиционного антисоциалистического движения в Польше.
[34] ГРУ (или «Аквариум») находится на Хорошевском шоссе в районе станции метро «Полежаевская»
[35] Сильвестр (Сергей Тимофеев) – основатель и глава «Ореховской» ОПГ – одной из самых жестоких в Москве в 90-е годы. Был взорван в своей машине в 1994 году.
[36] На Новинском бульваре в Москве располагается посольство США
[37] Зона ожидания – воздушное пространство установленного размера, предназначенное для ожидания воздушным судном своей очереди для захода на посадку или подхода в район аэродрома.
[38] Концепция «трезвого водителя» популярна в США, когда несколько собирающихся в бар людей назначают одного, который не должен пить, чтобы развезти потом всех по домам. На практике, правда, «трезвый водитель» не всегда остаётся трезвым…
[39] Шары, по-английски balls, также означают «яйца».
[40] Небольшой грузовичок
[41] Work Permit – разрешение на работу в США.
[42] Дорога на кладбище, где хоронили хабаровских бандитов, была по пути в аэропорт. Пышные похоронные процессии обычно перекрывали движение на несколько часов.
[43] Извините. Я не знать… вы здесь… (искажённый английский)